— А как же ты смела так говорить тогда? — продолжала бабушка, нежно теребя ее за ухо.
— Я, бабуся, тогда очень рассердилась… — возражала ей внучка.
— Вот это мило! Да разве такие маленькие девочки могут сердиться?..
— Как же! Могут!.. Ведь у них же сердце есть… — утвердительно ответила Милочка.
Бабушка с любовью смотрела на нее и мысленно горячо молила Бога, чтобы он избавил это милое дитя от тяжких житейских бед и напастей, а еще пуще, чтобы Он сохранил ее сердце таким же, каким оно было теперь, чистым и непорочным.
Ночью бабушке что-то не поспалось. Она встала, зажгла свечку и пошла в соседнюю комнату, где была устроена спальня Милочки. Ей захотелось посмотреть на внучку. Ведь уж завтра Милочка не будет спать под кровлей ее старого Ивановского дома. Осторожно, на цыпочках, стараясь не шаркать туфлями, бабушка подошла к кровати и наклонилась над Милочкой.
— У нас, близ Березовки, деревни нет! — говорила она. — А здесь вокруг все — деревни… Терентьевка, Дербенька, Шипуново, Ярцево, Выселки… Когда я, бабуся, буду большая, я устрою здесь школу, буду сама учить деревенских ребят, а вы, бабуся, купите нам книг, ландкарт, бумаги, аспидных досок, грифелей, карандашей… Хорошо, бабуся? Да?
— А знаете, бабусенька, навестить больного — все равно, что навестить Христа… заключенного в тюрьме тоже… Я уж это наверное знаю! — с жаром говорила Милочка. — Мне мамаша читала Евангелие, там это сказано…
— Бабуся! Ведь у вас есть хлеб в амбаре… да вон сколько на поле зреет ржи, и овса, и пшеницы… У вас всего будет много, — не унималась Милочка. — Отчего же, бабуся, вы не поможете ему? Он вам осенью отдаст… ведь он божится, что отдаст… Да если и не отдаст, так что ж! Ведь вы не обеднеете от того, что подадите ему Христа ради… Бабуська! Ведь вы — добрая? Да? Неужели же вам не жаль его ребятишек? Ведь ребятишки не виноваты, что он вам долг не заплатил!.. Бабусенька, миленькая… дайте! Дайте ему хлебца!
у Милочки все больше выходило «grande бабуся» или «grande бабусенька»… Бабушка несколько раз останавливала ее и, наконец, махнула рукой, после чего французский язык был оставлен, а «бабуся» и «бабусенька» опять пошли в ход.
Впрочем, бабушке так нравились розовые губки, произносившие эти слова, что она в этих словах уже не находила ничего «неприличного»…
А в другой раз, когда к Милочке собрались в гости ее деревенские знакомые, бабушка даже приказала Марфуше подать им в залу чаю, молока, хлеба, масла и сладкого пирога. Милочка за такое угощение расцеловала бабушку, а старушка, поправляя смятую Милочкой свою кружевную косынку, ворчала, — но уже без всякого неудовольствия:
— Ох, уж ты, вольница! Приберу я тебя к рукам, ты у меня будешь шелковая… да?
— Как же, бабусенька, непременно! — соглашалась внучка.
В то мгновение в комнате послышался какой-то дикий, протяжный рев. Бабушка даже вздрогнула от неожиданности и совсем позабыла, что она еще хотела сказать? Это Милочка изволила так громко, отчаянно зевнуть.
— Что ты, Господь с тобой! Разве же можно так зевать? Разве же это прилично? — напустилась на нее бабушка.
— Милочка! Зачем ты под столом ногами болтаешь? — немного погодя, спросила бабушка.
— А у меня уж такая привычка, — ответила ей внучка. — Когда на меня ворчат, я всегда ногами болтаю…