Амелия не сдвинулась с места. Держа руки за спиной, она опирается на стол и смотрит Ангелику прямо в глаза. Она в ярости оттого, что этот человек увидел её босой. Большим пальцем она скребёт шерсть ковра.
— Для начала не зовите меня Амелией.
Он влюблён в неё. И она это знает. А она терпеть не может влюблённых людей. Как, впрочем, и людей, и любовь тоже.
Она любит только отца, ей он кажется трогательным.
А ещё — мадам де Ло, которая при всех своих безумствах знает химию, греческий, английский, арифметику и всё, что нужно из философии и схоластики. Ещё она учит её игре на фортепиано и астрономии. Она никогда не была ей кормилицей. Амелия зовёт её своим кормилом.
— Как себя чувствуете, Тавель? Теперь надо бы попытаться поправиться.
Больной ёрзает головой.
— А как вы его лечите? — спрашивает Пуссен, рукой отодвигая Паларди.
— Каждое утро пускаю кровь из предплечья. В конце концов это должно подействовать.
— Кровопускания?
— По пять унций за раз.
— Где вас такому учили?
— В Рошфоре. В школе судовых хирургов.
— Так вы, конечно, знакомы с Эжени?
— С кем?
— Невысокая рыжеволосая женщина, футов пять росту. Она жила в Доэлане, это рядом с Кемперлем. Как-то я гостил у неё на ферме целый год.
— Как, простите?
— Она давно уже на том свете, бедняжка. Ей было за восемьдесят, глаза голубые, не припоминаете?
— Я… Доэлан? Не бывал в Доэлане…
— Эжени… Мягкая и крепкая, как бук. Вам это правда ни о чём не говорит?
— Не думаю… Она практиковала в клинике?
— Нет, конечно, просто каждый январь я видел, как она закалывает свинью…
— И что?
— И я бы поклялся, что у вас с ней одна школа.
— Сколько вам надо людей?
— Восемь.
— А времени?
— Пять дней, чтобы всё собрать.
— За древесиной отправитесь на Золотом Берегу, когда дойдём до Элмины или Кейп-Коста. Пока ставьте то что есть. Даю вам четырёх человек и три дня.
— Пять. Я просил пять дней. И восемь человек.
— Раз жалуетесь, будет всего два.
— Почему?
— Потому что мне так хочется.
Их долина со всех сторон окружена скалами. В ней тепло и красиво, как в раю. Она похожа на огромную ладонь, полную лугов, деревьев и диких зверей. Раскрытую ладонь, дающую всё, что нужно для жизни: пищу, звёздные ночи и маленьких, резвящихся в ветвях забавных обезьянок. А ещё ливни, под которые они ныряют голышом, послеобеденный сон между мамой и папой, высокие травы, которые гнутся, когда пройдёт лев или дунет ветер.
Но кроме того уютного, укрытого от всего мира, ничего для них не существует. На всю долину — лишь одна их семья. Нечему взяться для новых имён — и неоткуда. Или надо тогда называть каждое пролетающее облако!
И вдруг вот она — Дымка
Альме нравится свежесть начинающегося дня, когда всё заново и мир похож на мокрого, только что родившегося зверёныша
Иногда они начинают смеяться, все вместе, безо всякой причины, просто потому что всё так чудно и так нежно, что льётся через край.
языке её матери, языке око, «железа» нет вовсе. Слова в нём — только для того, что важно. Чтобы назвать, какого оттенка каждый ночной час или как мы бормочем, когда травинка коснётся во сне нашего уха.
языке народа око слово «альма» означает «свободная». Но это особая свобода, которой нет ни в одном другом языке. Редкое слово, неприступная вольность — такая свобода, что пропитывает всё существо, навсегда. Отец Альмы говорит, что в его краях такое имя могло бы означать «клеймённая калёным железом свободы».
Лицо и сердце матери всегда были для Альмы как летние ночи: жизни не хватит пересчитать все звёзды.
Им так хорошо вместе, что это может длиться вечно.
Дождь идёт уже сорок дней и ночей.
Вся семья сидит вокруг огня, озаряющего и согревающего дом. Снаружи темно. И плечи, и пол укрывают меховые шкуры. Крыша над головами — ворох скошенных трав, по которым стекают волны дождя. Стены — из веток и соломы, скреплённых золотистой глиной.