Осенние звезды низко висели над черными вершинами гор, и то одна, то другая падали с неба.
Над стеной, окружающей дворец, лунно поблескивали острия копий. Это стража стоит. Так же, как стояла, когда во дворце спал Филипп. Прохладный ветер, спустившийся с гор, перебирал густые кудри Александра, откинутые со лба. Это приятно успокаивало.
Светлая фигура под покрывалом неожиданно появилась из темных глубин дворца и остановилась на лунных ступенях. Рука, сверкнувшая огнями драгоценных колец, откинула покрывало.
— Мать!
Олимпиада улыбнулась, торжествующе приподняв подбородок. Александр подошел к ней:
— Ты похоронила Павсания?
— Да, — ответила она, — я похоронила Павсания. Я зажгла ему костер над прахом Филиппа!
Александр быстро оглянулся: не слушает ли их кто-нибудь? Но Олимпиада и не думала таиться.
— Да. Это сделала я! — громко сказала она. — Я похоронила убийцу Филиппа и надела на него золотой венок!
Александр молча глядел на нее.
— Да, — продолжала Олимпиада в каком-то странном торжествующем веселье, — это сделала я. И лошадей для Павсания приготовила я. Пусть все знают об этом. Дочь эпирских царей, потомков Ахиллеса, безнаказанно оскорблять нельзя. Я рукой Павсания убила Филиппа.
Александр смотрел на нее с горьким чувством жалости. Нет, она не убивала Филиппа ни своей, ни чужой рукой — убийцы не провозглашают во весь голос о своем преступлении. Она не успела и не сумела отомстить Филиппу. И теперь это осталось ей на всю жизнь — острая горечь неотомщенной обиды.
— Не щади своих врагов, Александр, — сказала Олимпиада, словно заклиная его, — не поддавайся жалости и лукавым речам. Всех, кто может тебе помешать, всех, кто может стать на твоем пути, — а их немало! — убивай не раздумывая. Убей Аттала. Убей Клеопатру, убей ее сына.
