Каждое утро – зимою и осенью еще затемно – она шла на Савеловский вокзал, где работала сцепщиком вагонов, и каждый вечер – зимой и осенью уже затемно – возвращалась домой. Вообще-то до войны она работала счетоводом, но в сорок первом на железной дороге не хватало людей, и Анна Федотовна пошла туда добровольно, да так потом там и осталась. Там давали рабочую карточку, кое-какой паек, а за усталой, рано ссутулившейся спиной стояла коммуналка, из которой никто не уехал и в осень сорок первого. И мужчин не было, а дети были, и Анна Федотовна отдавала всю свою железнодорожную надбавку и половину рабочей карточки.
– Аня, все-то зачем отдаешь? Ты сама на себя в зеркало глянь.
– Не вам, соседки, детям. А в зеркало мы с вами и после войны не глянемся. Отгляделись.
Был Игорь, Игорек, Игоречек. Был сыном, ребенком, школьником, мальчишкой, солдатом. Хотел переписываться с соседской девочкой Риммой, хотел вернуться к маме, хотел дождаться праздника на нашей улице. И еще жить он хотел. Очень хотел жить.
теперь у нее имелись отпечатанные копии, а сами письма хранились в шкатулке, где лежали дорогие пустяки: прядь Игоревых волос, зажим его пионерского галстука, значок «Ворошиловский стрелок» ее мужа, нелепо погибшего еще до войны, да несколько фотографий.
– Вот когда помру, тогда и забирайте, – угрюмо сказала Анна Федотовна. – Давайте письма, долго еще вам говорить?
– А если вы не скоро… – опять задиристо начала большая, но осеклась. – То есть я хочу сказать, что вы можете не успеть к сорокалетию великой Победы, а мы не можем. Мы взяли торжественное обязательство.
Пионеры пошушукались, но недолго, и большая девочка сказала с нескрываемым недоверием:
– Это же все ненастоящее!
– Правильно, это копии, потому что настоящими письмами я очень дорожу, – пояснила Анна Федотовна, хотя ей не очень-то понравился тон. – Девочка… Та, которая маленькая, ты стоишь возле комода. Правда?
исчез бесследно, не истлел в братской могиле, не распался, а остался навеки в бледном отпечатке пленки, когда камера оператора снимала не его специально, а саму фронтовую жизнь, и в той фронтовой реальной жизни реально жил, двигался, существовал теперь уж навсегда ее сын. В это хотелось верить, в это необходимо было верить, и она верила. Только верила, не пытаясь ничего проверять.
– Трус несчастный, – вдруг отчетливо, с невероятным презрением сказала большая девочка. – Только пикни у нас.
– Все равно нельзя. Все равно, – горячо и непонятно зашептал мальчик.
– Молчи лучше! – громко оборвала звеньевая. – А то мы тебе такое устроим, что наплачешься. Верно, Катя?
И даже когда она умерла и перестала ощущать все живое, голос еще долго, очень долго звучал в ее бездыханном теле, а слезы все медленнее и медленнее текли по щекам. Официальный холодный голос смерти и беспомощные теплые слезы матери.
А письма оказались в запаснике школьного музея. Пионерам вынесли благодарность за активный поиск, но места для их находки так и не нашлось, и письма Игоря и сержанта Переплетчикова отложили про запас, то есть попросту сунули в долгий ящик.
Они и сейчас там, эти два письма с аккуратной пометкой: «ЭКСПОНАТ №…» Лежат в ящике стола в красной папке с надписью: «ВТОРИЧНЫЕ МАТЕРИАЛЫ К ИСТОРИИ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ».
Дети долго разглядывали документы, шептались. Анна Федотовна слышала отдельные фразы: «А почему я? Ну почему? Ты – звеньевая…», «А потому, что у нее сын, а не дочь, понятно тебе? Если бы дочь, то я бы сама или Катя, а так ты должен…» Еле уловимый, но, видимо, горячий спор закончился тем, что мальчик нерешительно откашлялся и сказал:
– Вы должны передать эти документы нам. Пожалуйста.
– То есть как это? – почти весело удивилась она. – Эти письма касаются моего сына, почему же я должна передать их вам?
– Потому что у нас в школе организуется м
– Потому что у нас в школе организуется музей. Мы взяли торжественное обязательство к сорокалетию великой Победы.
– Я с удовольствием отдам вашему музею копии этих писем.
– А зачем нам ваши копии? – с вызывающей агрессией вклинилась вдруг звеньевая, и Анна Федотовна подивилась, каким официально-нечеловеческим может стать голос десятилетней девочки. – Нет, это даже очень интересно! Ведь копии – это же так просто, это же бумажка. В копии я могу написать, что моя бабушка – героиня «Молодой гвардии», ну и что? Возьмет такую копию музей?
– Не возьмет. – Анне Федотовне очень не понравился этот вызывающий, полный непонятной для нее претензии тон. – И вы не берите. И, пожалуйста, верните мне все документы.
Дети снова возбужденно зашептались. В обычном состоянии для Анны Федотовны не составляло никакого труда расслышать, о чем это они там спорят, но сейчас она была расстроена и обижена и уже ни к чему не могла, да и не хотела прислушиваться.
– Верните мне в руки документы.
– Бабушка, – впервые заговорила самая маленькая, и голосок у нее оказался совсем еще детским. – Вы ведь очень, очень старенькая, правда ведь? А нам предстоит жить и воспитываться на примерах. А вдруг вам станет нехорошо, и тогда все ваши патриотические примеры могут для нас пропасть.