Кітаптан алынған дәйексөздер Крылья ужасаавтор Юрий Мамлеев
— Андреюшка, — начала Ведьма Петровна, надев почему-то очки. — Вот что я тебе скажу. Уши уже тебе не отрежешь, да и я не мастерица людям уши резать. Бог с тобою, живи так. Я на всё согласная. Моё предложение: возьми меня в жёны, выйти замуж за тебя хочу.
И Ведьма Петровна покраснела.
Андрюша, однако, никак не реагировал, всё молчал и молчал.
Наконец старушонка даже взвизгнула:
— Замуж за тебя хочу!
Андрюша повёл ушами, и в глазах его появилась мысль.
— Я мамке дал зарок не жениться, — произнёс он.
— Да мамка-то твоя давно в могиле! — прикрикнула Ведьма Петровна. — Ей теперь всё по хрену. А мы с тобой кататься на лодках будем, в кино ходить вместе, в театр… Чем плохо?
— Убей меня, но не пойду, — упрямо выговорил Андрюша.
— Экой ты предрассудительный, — рассвирепела Ведьма Петровна. — Тебе, дураку, хорошую партию предлагают, по старинке говоря. Чем нам вдвоём плохо будет? Я старушка девственная, если не считать того, что с чертями во сне спала… Ну это со всеми девками бывает.
— С чертями хочу, а с тобой — нет, — громко сказал Андрюша, как отрезал.
Ведьма Петровна завелась. Встала, начала бегать вокруг стола, как чумная.
— Да ты что, да что ты, Андрей, — скулила она. — Нешто я хуже чертей?! Посмотри на меня внимательно. Лет мне всего семьдесят пять, груди ещё сохранились, — и она горделиво выпятилась перед сидящим на стуле монстром.
Монстр на этот раз тупо взглянул на неё.
— К мамке хочу, — сказал он, осторожно оглянувшись. — Где моя мамка?
— Да в могиле же, в могиле, в сырой и глубокой. Ты что, туда хочешь?!
— Туда, — кивнул Андрюша.
— Ох, дурачок ты мой, дурачок! Нешто могила вкуснее постельки, даже со старушкой… Помысли. Подумай. Что лучше? А сейчас брысь, иди к себе, а моё предложение обдумай.
Андрюша встал.
1 Ұнайды
Люда различала «их» даже по движениям, по дрожи голоса, по особенной осторожности, по глазам. И любила втайне общаться с ними, развивая в себе эту способность жить сама собой, жить самой жизнью во всей её бездне, в её бесконечных измерениях и удивительных открытиях. И тогда ей ничего особенного не надо было от жизни, ибо всё основное скрывалось в ней самой, а всё остальное было приложением, которое можно иметь, а можно и не иметь, — самое главное наслаждение, и смысл, и радость от этого не менялись…
И дышала так судорожно, что, казалось, готова была сама наполниться воздухом, чтобы стать им, этим воздухом, таким живым и неуловимым… растворённым везде… нежным и вездесущим…
И дышала так судорожно, что, казалось, готова была сама наполниться воздухом, чтобы стать им, этим воздухом, таким живым и неуловимым…
— Экой ты предрассудительный, — рассвирепела Ведьма Петровна. — Тебе, дураку, хорошую партию предлагают, по старинке говоря. Чем нам вдвоём плохо будет? Я старушка девственная, если не считать того, что с чертями во сне спала… Ну это со всеми девками бывает.
— С чертями хочу, а с тобой — нет, — громко сказал Андрюша, как отрезал.
И вдруг словно молния свыше пронзила его существо. Он увидел (или это было «внутри», или это было «вовне») что-то тайное, великое, непостижное и в то же время родное, вечно-русское, что составляло его сокровенную жизнь, но было скрытым. И теперь оно внезапно с ужасающей ясностью проявилось перед его сознанием.
— Я вернусь сюда, — сказал он ей, а она заплакала. — Эти миры не поглотят меня.
— Ищите прежде всего Себя (или Бога внутри Себя), ибо, найдя Это, вы обретёте и победу над смертью, и вечную, освобождённую жизнь…
— Когда вы углубитесь в созерцание по формуле «Я есть Я», то вас охватит такое счастье, такое блаженство от чистого высшего бытия Себя, что по сравнению с этим всё земное счастье и все неземные путешествия — мелкий миг, проходящий отблеск, крик, визг.
Своё собственное тело (и человеческое тело вообще) стало его раздражать. «Как это всё чуждо внутреннему “я”, — говорил он самому себе, — все эти ноги, руки, кишки, пальцы, волосы — надоело, надоело, и какие они все странные, чужие, даже фантастические, и это несмотря на то, что мы к этому так привыкли… Долой! Долой! Всё это ненужное! Долой!»