— Андреюшка, — начала Ведьма Петровна, надев почему-то очки. — Вот что я тебе скажу. Уши уже тебе не отрежешь, да и я не мастерица людям уши резать. Бог с тобою, живи так. Я на всё согласная. Моё предложение: возьми меня в жёны, выйти замуж за тебя хочу.
И Ведьма Петровна покраснела.
Андрюша, однако, никак не реагировал, всё молчал и молчал.
Наконец старушонка даже взвизгнула:
— Замуж за тебя хочу!
Андрюша повёл ушами, и в глазах его появилась мысль.
— Я мамке дал зарок не жениться, — произнёс он.
— Да мамка-то твоя давно в могиле! — прикрикнула Ведьма Петровна. — Ей теперь всё по хрену. А мы с тобой кататься на лодках будем, в кино ходить вместе, в театр… Чем плохо?
— Убей меня, но не пойду, — упрямо выговорил Андрюша.
— Экой ты предрассудительный, — рассвирепела Ведьма Петровна. — Тебе, дураку, хорошую партию предлагают, по старинке говоря. Чем нам вдвоём плохо будет? Я старушка девственная, если не считать того, что с чертями во сне спала… Ну это со всеми девками бывает.
— С чертями хочу, а с тобой — нет, — громко сказал Андрюша, как отрезал.
Ведьма Петровна завелась. Встала, начала бегать вокруг стола, как чумная.
— Да ты что, да что ты, Андрей, — скулила она. — Нешто я хуже чертей?! Посмотри на меня внимательно. Лет мне всего семьдесят пять, груди ещё сохранились, — и она горделиво выпятилась перед сидящим на стуле монстром.
Монстр на этот раз тупо взглянул на неё.
— К мамке хочу, — сказал он, осторожно оглянувшись. — Где моя мамка?
— Да в могиле же, в могиле, в сырой и глубокой. Ты что, туда хочешь?!
— Туда, — кивнул Андрюша.
— Ох, дурачок ты мой, дурачок! Нешто могила вкуснее постельки, даже со старушкой… Помысли. Подумай. Что лучше? А сейчас брысь, иди к себе, а моё предложение обдумай.
Андрюша встал.
1 Ұнайды
А ведь страдают существа, страдают, иной раз долго — ах, как долго! — или это их тени? Грустно мне от этого, и не хочу я до конца всё понимать…
А у нас на Руси всё-таки хорошо, все миры обсмотрел, обнюхал, время тут ни при чём — и прямо скажу: невероятно хорошо у нас на Руси! Почему? Поймёте, может быть, в свой срок. И Русь-то, кстати, есть не только на нашей грешной Земле.
И чего они нашли хорошего в этой бесконечной своей радости и блаженстве? Одна тупость и никакой Бездны. Сиди себе и радуйся миллионы лет. У нас бы все с ума посходили от таких надежд.
Мамочка, мама моя! Родила бы ты меня божественно, без смерти, полетел бы я на звезду, но скажу тебе, мне и в смертном теле моём иногда хорошо бывает! Вот так. Вася Куролесов понимает жизнь. Вдруг тепло-тепло становится и в груди райский покой наступает, сердце почти не бьётся, всё хорошо, одно бытие.
И думаешь тогда: и чего тебе, Васёк Куролесов, попрыгун ты эдакий, надо? Сидел бы и спал внутри себя — а ты всё, мол, звёздный медведь, трупы, луна, существа неведомые, бесконечное… Куда со свиным человечьим рылом-то прёшь? Ведь наколешься, а… Буду завтра бегать до тех пор, пока кого-нибудь не сшибу — туда, с этого мира, в пропасть невидимую…
Я бегу, бегу, бегу… Вчерась долго бежал. Думал, тело своё сбросил. Нет, возвратилось, падло. Не люблю я ево. Точно оно мою волю стесняет, да и вообще не шуба боярская, а так, дырявая шкура, из всех дыр низость одна идёт, а душа у тебя, Вася Куролесов, чудес просит.
А какие уж в теле чудеса. Одно дерьмо, болезни и скорби.
И через месяц лошадиность пошла на убыль, Вася Куролесов, правда, бегал по-прежнему, но не ржал, не считал себя временами лошадью и говорил Кате Заморышевой, что он теперь бегает, чтобы сбросить с себя тело.
— Надоело оно мне, Кать, — скулил он ей по ночам, — я, знаешь, когда бегу, тело как бы скидываю. Нету его во мне — и всё!
они напоминали глаза поэта перед смертью
— Что вы все воете и извиваетесь, как призраки на дне… Неужели вы ничего не поняли?.. Ведь провоцировал я вас, провоцировал, говоря о Божьей несправедливости, искушал… слабосильные… и увидел, как вы мучаетесь в неразрешимой попытке понять то, что понять человекам невозможно… Прыгайте, пляшите… Вам ли понять Бога… Непостижимо всё это, непостижимо!.. Прощайте, дорогие.