© Метлицкая М., 2018

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2018

Марина, Андрей

– Такое могло произойти только со мной, – приговаривала Марина, горько плача в испачканную зеленкой подушку.

Нет, это не просто обидно. Не просто жалко, глупо и смешно, хотя Андрей и пытался все обратить в шутку – впрочем, как всегда.

Это вовсе не шутки – это так нелепо, как… Как непонятно что. Даже слов не подобрать.

Надо же! Мечтать об этом весь год – долгий, холодный, тревожный. Мечтать, надеяться, нервничать, психовать, почти не верить: а вдруг не сложится, не получится, сорвется в самый последний момент?

Причин миллион – и все против нее. А если ему не дадут отпуск? Не будет билетов? А вдруг кто-нибудь разболеется – например, его дочь или ее мама? Или он сам сломает ногу? Или она – вот это скорее всего. Потому что она не из везучих. С ней все время случалась какая-нибудь дурацкая гадость. В самый неподходящий момент. Ну, не всегда, конечно… Но сколько раз!

Но чтобы так! Вот такую насмешку судьбы она даже не могла и представить. Действительно смешно. Только не ей, увы!

А ведь поначалу все сложилось. И отпуск дали, и билеты достали без проблем. И семейство его укатило в Прибалтику, а это означало, что от отцовских обязанностей он совершенно свободен. И август был вполне себе дачный – теплый и сухой, словно не предвещающий скорой осени. То есть мама на даче в полном покое и счастье. И отпустила она ее почти спокойно… Разговоры велись только два вечера – Людмила Петровна пыталась увещевать, разумеется. Шаблонно – не губи свою жизнь, не теряй драгоценные годы, думай о будущем и вообще, пошли подальше «эту сволочь».

– Мам, бесполезно! – оборвала Марина. – Не распаляйся, не стоит. Все равно уеду и все равно от него не уйду. Не надейся. И потом, – она усмехнулась, – вот кто бы говорил! Смешно прям.

Жестоко. Но мать моментально затихла и, скорбно поджав губы, ушла к себе.

Попрощались сухо. И к окну мать, как обычно проводить и помахать рукой, не подошла. Да и бог с ней! Марине уже было не до матери. И вообще ни до чего.

Андрей ждал ее на вокзале, под часами, курил и близоруко щурил глаза. Марина чуть притормозила и залюбовалась им. Сердце билось, как после спринтерского забега.

Он увидел ее, улыбнулся и махнул рукой. Вагон был купейный – вот уж совсем роскошь для отпускного сезона. Белая скатерка, печенье на блюдце, пластмассовая ромашка в узкой вазочке.

На нижней полке сидела пожилая женщина и тревожно смотрела в окно.

– Муж, – объяснила она, – ушел за сигаретами.

Она явно нервничала и теребила в руках носовой платок.

– Ненадежный? – улыбнулся Андрей.

Женщина махнула рукой.

– Куда там! Уж если пропадет… полгода можно ждать.

Андрей усмехнулся и присвистнул:

– Ничего себе! Отчаянный, значит.

– Дурак, – женщина мотнула головой. – И я дура, что не послала его куда подальше тогда, в молодости.

– Ну, так пошлите сейчас, – рассмеялся Андрей.

– Поздно, – горько вздохнула соседка. – Пропадет. Влезет в какую-нибудь историю. Всю жизнь я с ним как на пороховой бочке. Ни дня покоя. То деньги прогуляет, то проиграет, то одолжит непонятно кому. Или бабу найдет бестолковую. И тоже пропадет.

– А вам не все равно? – удивился Андрей.

Соседка посмотрела на него с удивлением.

– Да как же? Муж ведь! Отец детей! Да и потом… как брат он мне. Непутевый. Жалею, конечно, – словно оправдываясь, вздохнула она.

«Непутевый» появился за три минуты до отхода поезда – с тремя бутылками «Жигулевского» и блоком болгарской «Стюардессы». Хилый такой мужичонка, дохлый. А глаз горит! Хитрый и бесноватый глаз.

Жена отвернулась и промолчала – было понятно, что стыдно перед попутчиками. Мужичонка вскоре исчез в соседнем купе, прихватив «Жигулевское» и домашние пирожки. Супруга его улеглась спать и тут же захрапела.

Марина и Андрей забрались на верхнюю полку и, обнявшись, стали смотреть в окно. Потом Марина не заметила, как задремала, и, слыша мерный перестук колес, думала о том, какая же она счастливая…

– Ведь так не бывает, да? – шепнула она Андрею.

Он чмокнул ее в ухо и шепнул:

– Бывает. Все бывает на свете, дурачок.

* * *

Приехав, пошли по известному адресу – там в прошлом году полдома снимал Андреев приятель.

Хозяев расхвалил, избушку тоже. До моря минут десять пехом и до центра с кинотеатрами, кафешками, танцплощадками и всей бурной южной жизнью тоже рукой подать. Минут пятнадцать.

Хозяйка комнату им приготовила – ждала. Списались с ней за полгода. Комната была небольшая, но уютная – кровать, тумбочка, платяной шкаф и даже маленький, старый, но все еще пыхтящий «Рекорд». Белоснежное и накрахмаленное белье выдавало в ней чистюлю и аккуратистку. Показала стол на кухне, холодильник и плиту:

– Хотите – готовьте, хотите – ешьте в столовой. За углом. Но там всегда очередя и качество – ну, сами понимаете. В ресторанах, конечно, лучше, но – цены!

– Разберемся, – кивнул Андрей и открыл чемодан.

Хозяйка поняла и быстро удалилась.

– Не болтливая – уже хорошо, – улыбнулся Андрей, вытаскивая из чемодана плавки и резиновые шлепки. – Ну что, копуша? На пляж?

И опять все было прекрасно. Просто сказочно было это «все». И море, и даже пляж с грязноватым песком, усеянный народом. Они вбегали в легкую волну, спотыкались, со смехом падали в воду, ребром ладони устраивали водопадные брызги и… целовались – без стеснения. Потому что до них решительно никому не было никакого дела. Народ играл в карты, пил пиво, лениво переругивались супруги и орали на внуков беспокойные и суетливые бабки.

А влюбленные – были, разумеется, и такие, их братья и сестры по молодому и уверенному счастью, – так же беззастенчиво прижимались друг к другу влажными телами, нежными руками и трепетными губами.

Вечером они ели шашлык, запивая молодым и кислым вином, от которого сводило зубы, потом заказывали черный кофе – крепкий, настоящий, сваренный на песке ленивым восточным человеком с очень неторопливыми движениями и спокойной мудростью в темных глазах.

А дальше была ночь. Все. Больше говорить на эту тему ничего не надо. Просто – была ночь. Без комментариев. А потом – не менее прекрасное утро, дающее надежду и силу на весь последующий день.

Все это продолжалось ровно четыре дня. Точнее, три с половиной. Потому что к вечеру четвертого у Марины уже заболело горло, стало ломить тело, и появились красные пятна на коже.

– Перекупалась? – предположил Андрей.

Она пожала плечами. Он сходил в магазин и принес банку жирной густой простокваши. Густо намазывал ее всю, морщил нос и острил.

– Ох! Сейчас вот горбушечку черненького об тебя! И с лучком!

Холодная простокваша обжигала, и она морщилась от озноба и кислого запаха.

А наутро все стало ясно – никакой это не перегрев, а что-то значительно хуже. Вызвали врача. Немолодая врачиха, осмотрев больную, спросила:

– Ветрянкой в детстве болела?

Марина растерянно пожала плечами:

– Вроде нет. Не помню. Надо позвонить маме.

– Не звони, – вздохнула врачиха и похлопала ее по руке. – И так все ясно. Ветрянка, девочка. Не повезло тебе.

Она все разъяснила и строго-настрого приказала лежать – все думают, болезнь это легкая, игривая. Ан нет – серьезная, хотя и быстро проходит. Но все бывает. Особенно в зрелом возрасте.

– Ну, про зрелый возраст вы, извините, загнули, – улыбнулся Андрей.

– Для детских инфекций – зрелый, – упрямо повторила врачиха. – А вы, кстати, успели переболеть? – Она строго посмотрела на шутника.

– Успел, – вздохнул тот, – я все успел, видите ли.

– Ну, это вам так кажется. – Врачиха встала с табуретки и попыталась утешить больную: – Не плачь, девочка. Все еще будет в твоей жизни – и реки, и моря.

– И океаны, – кивнул Андрей.

Врачиха строго посмотрела на остряка и покачала головой.

– Дай-то бог. Если что – вызывайте!

Марина плакала. Как же она плакала! Как жалела себя, приговаривая, что она невезучая, нелепая, прóклятая просто. Вот чтобы так не повезло! Нет, ну ведь это надо. Не просто сопли, кашель или даже сломанная рука. Дурацкая детская ветрянка! Лицо и тело в прыщах, которые к тому же еще немилосердно чешутся – просто руки надо связывать! И надо их мазать мерзкой «бриллиантовой зеленью», зеленкой, проще говоря. Андрей все хихикал по поводу бриллиантовой зелени:

– Бриллиантово-зеленая ты моя!

Очень смешно! И эта пятнистая физиономия – вместо гладкого, шоколадного загара. Ровной персиковой кожи. Выгоревших, с льняным оттенком, волос. Нового купальника, специально для поездки сшитого разноцветного сарафана на тонких лямочках, открывающего смуглые плечи и упругую грудь!

Помятая, мокрая от пота и слез простыня в зеленых разводах. Душная комната, крики жильцов и хозяев, запах баллонного газа и подгоревшего масла с кухни.

И время! Тянущееся сейчас, без моря и ресторанов, вечернего променада по набережной, неистощимых бесконечных ночных ласк, так издевательски медленно, так неспешно и томительно… За что это ей? За ее грех? За то, что без памяти влюбилась? Совсем потеряла свою бедную голову? Связалась с «не своим» мужчиной?

Но его-то грех, если разобраться, куда больше. Он, и только он, «виновник» всей этой истории. Это он соблазнил «невинное дитя» – его, между прочим, слова. А дурацкая ветрянка у нее!

Вот и съездили, отдохнули. Оторвали счастья, нечего сказать. Украли… У судьбы.

Нет! Это у них все украли. Вот как получается.

А Андрей все шутил. Все ему шуточки. Марина стала раздражаться. А кто бы не стал?

Он аккуратно макал спичку с ваткой в пузырек с зеленкой и мазал гнойнички.

– На спину! – командовал он. – Я написал на твоей попе «любимая». Не возражаешь? – продолжал он веселиться.

Она злилась и снова начинала плакать.

– Издеваешься! – кричала она. – Конечно, тебе смешно. И вообще, все это страшно весело!

Он удивлялся:

– Ну не вешаться же по такому поводу. Или тебе бы больше понравилось, чтобы я лег у твоей кровати на пол и рыдал вместе с тобой?

Кстати, спал он теперь на старой, невыносимо скрипучей раскладушке, выданной сердобольной хозяйкой.

Нет. Ей не хотелось, чтобы он лег рядом и рыдал. Разумеется, нет. Но и повода для веселья она как-то не находила. И поэтому обижалась.

А он все никак не успокаивался.

– Нет, ты только представь! – веселился он. – Приезжаю в Москву и рассказываю Толику – вырвался с любимой на две недели на море, а ее свалила – что бы ты думал? Страшная болезнь – ветрянка называется. И лежит моя любимая – нервная, дерганая, злющая, в зеленых пятнах и проклинает меня. И ненавидит все на свете. Класс, правда? Оторвался, нечего сказать!

Марина отворачивалась к стенке и опять злилась и плакала. А однажды не выдержала и бросила сквозь зубы:

– Дурак или прикидываешься?

Он пожал плечами.

– А раньше тебе это нравилось.

Потом ему пришла в голову мысль:

– А ведь это моя бывшая колдует. Как пить дать! Не хочет нашего с тобой счастья. Увы, не хочет.

Хотелось выкрикнуть: «А вот жена твоя меня совсем не волнует!» Или еще покруче: «Да катись ты к ней, к своей бывшей! Она у тебя ангел просто! Святая женщина!» Сдержалась. А ведь придраться было не к чему – ну, кроме его дурацких шуток. Прыгал вокруг нее, то чай, то компот. Приносил из шашлычной теплый шашлык, завернутый в тонкую лепешку подмокшего лаваша. Стирал белье – ее личное и постельное, зелено-пятнистое. Чистил груши, вырезал арбузную мякоть. Успокаивал, шутил, гладил по голове:

– Ты ребенок. И болезнь у тебя ребеночья. Словно дочка моя маленькая!

Хозяйка качала головой.

– Заботливый он у тебя. Аж завидки берут! Мой мне стакан воды за всю жизнь не поднес, – и она бросала горькое: – Тьфу! Сволочь проклятая! Всю жизнь только нервы мотал. А твой…

Марина не отвечала. «„Мой“ – это сильно преувеличено», – думалось ей.

Много о чем она тогда думала. Особенно когда Андрей убегал на пляж – коротенько, правда, на часик: «Купнуться два раза и – к тебе, моя радость! Позволишь?»

Она позволяла. Одной было даже лучше. Без его «милых» шуточек, которые раздражали все больше и больше.

* * *

Теперь у нее была новая кличка – «ягуар». Это, понятно, из-за ее зеленой пятнистости. «И оттого, что рычишь на меня, как хищный зверь», – объяснял он. И ей опять было не смешно.

Хотя все понимала, не дура – ведет он себя правильно, в тоску не впадает, ситуацию из трагической (по ее мнению) пытается перевести в трагикомическую. Подумала – ведь если бы ей такое рассказали, она бы точно повеселилась. Вот подумать только – собирались полюбовнички целый год на море, планы строили, мечтали. А вышло… может, правда – бог не Тимошка? За грехи карает?

Хотя нет. Вот при чем тут бог! Ни в какого бога она, разумеется, не верила. А просто вынесла приговор – несчастливая она и невезучая. Все. И не хотелось быть ни ягуаром, ни бриллиантово-зеленой. Хотелось быть… Самой любимой и самой красивой.

Через неделю новые высыпания, слава богу, появляться перестали. А вот зеленку поди смой. Особенно когда под душем не была черт-те сколько дней. Воду врач запретила категорически.

– Только не чешись! – кричал Андрей. – И не сдирай бога ради. Жди, пока само отвалится. Если сдерешь корку, навсегда останется ямка. Рытвина останется. Отметина. Слышишь, навсегда! На всю жизнь. И будешь рябая, как девка Маланья. Вот кто тебя замуж тогда возьмет, кроме меня? А я, знаешь, не лучший вариант. Уж ты мне поверь. – И все это с очень серьезным лицом. Только в глазах черти скачут.

– А я замуж не собираюсь, – серьезно ответила Марина. – А уж за тебя – тем более.

– Пренебрегаешь, значит, – кивнул он, – не подхожу, выходит. Мордой не вышел, так сказать.

Она села на кровати и обняла коленки руками.

– Ага, – почему-то радостно подтвердила она, – не подходишь. Вот замуж за тебя точно – никогда!

– Ну и слава богу! – облегченно вздохнул Андрей. – Мне, знаешь ли, такая тоже не нужна. Злющая, вредная, пятнистая и к тому же ветреная. На море – с одним, замуж – за другого.

Она кивала – все правильно. На море – с одним, а вот замуж – за другого. Серьезного. Не за такого вот весельчака. Семейная жизнь, знаете ли… Там все серьезно. Не до веселья и прибауток. Все рассчитать, все прикинуть. Чтоб разумно и с холодной головой. А вам, господин хороший, – в клоуны. И зарабатывать будете на репризах куда больше, думаю, чем на своем «Мосфильме». В цирк! Туда вам и дорога.

Он сидел на табуретке, курил и с вниманием, слишком серьезным для него, словно впервые, ее разглядывал.

– Умница, – кивнул он, – все понимаешь про жизнь. Умна не по годам просто. А как же любовь, детка? Что будем делать с ней?

– С ней? – продолжала паясничать Марина. – Вот ведь вопрос. Ну просто вопрос вопросов, знаете ли!

Андрей

Со второй женой он разошелся чуть больше года назад. Причин – видимых – для окружающих не было. Причины знали только они двое. Точнее – причину, и обсуждать ее просто не имело никакого смысла. Ольга была умна, и от этого что-то было совсем легко, а что-то определенно тяжелее.

Она все понимала – пожалуй, с самого начала их так называемого романа. Сложно все было, сложно. После развода с первой женой, Жанной, Андрей долго маялся один – почти шесть лет. Хотя какой там «один»! Вот уж смешно, ей-богу. Первый развод, кровавый, нервный, «традиционный» такой, надолго отбил желание создавать следующую семью. Гулял он и отрывался, что называется, в полный рост. Вереница любовниц, подружек, случайных попутчиц была бесконечной, такой обширной и беспокойной, что он просто устал. И тут Ольга. Ему тогда показалось, что это именно то, о чем он мечтал всегда, всю свою дурацкую жизнь. Да-да, именно так – милая, интеллигентная, вполне хорошенькая, чуть перезрелая и чуть «засидевшаяся» женщина. Не юная, но и не искушенная в любовных делах – это было очевидно. Недавно с трудом выкарабкавшаяся из тяжелого и нудного романа с каким-то маменькиным сынком, где абсолютно все было категорически бесперспективно.

Квартира на Старом Арбате, в Староконюшенном. Столовая с овальным дубовым столом под тяжелой скатертью и абажуром (наследство от прабабушки). Суп подавался в супнице («Нет, мы не аристократы, – оправдывалась она, – просто… Так привыкли»). Салфетки были только полотняные – бумажных не признавали. Бульон подавали в бульонницах – больших чашках с подставками. В квартире, кроме Ольги, проживали отец (переводчик немецкой поэзии), мать (тоже филолог) и старенькая бабуля, полуслепая, но крепко держащая хозяйство семьи в худеньких, всегда дрожавших руках.

Его потрясло количество книг – в старых, до потолка, книжных дубовых шкафах. Старая мебель – «присядь на козетку, я пойду поставлю чай»… Бюро из палисандрового дерева, за которым работал Ольгин отец. Ручная мельница для кофе – из Тифлиса, в конце девятнадцатого ее привез прадед. Костяной веер, которым в жару обмахивалась бабуля. Серебряная хлебница («Варшавского серебра, никакой ценности, отец привез в конце века из Польши», – объясняла старушка).

Ольгина мать – в шали, с очками на носу, правящая тексты своих нерадивых авторов.

Бабулины куличи с цукатами на Пасху. Жареный гусь с яблоками на Рождество. Неторопливые разговоры, обращение за столом – «позволь», «если тебе не трудно», «благодарю, все было замечательно вкусно»…

Сначала Андрей растерялся – в его семье ели, что называется, «с газетки». На кухонном столе лежала клеенка с завернутыми внутрь краями. Мать готовила быстро, на скорую руку – борщ варился на неделю. Мясо тушилось в утятнице – тоже на пять-шесть дней. Хлеб подавался на той же доске, где и нарезался. К чаю покупался немыслимый кремовый торт, который никогда не съедался и через пару дней с тяжелым материным вздохом отправлялся в помойку.

А Ольгина бабуля первое готовила на два дня – максимум. И покупные сладости не признавала – как можно есть этот крашеный маргарин?

Ежедневно к ритуальному вечернему чаю она пекла тонюсенькие слойки с вареньем, коричные коржики или ореховое печенье. И чай заваривался в старом фарфоровом чайнике, настоящем китайском, «правильном» – с облезлыми малиновыми драконами.

Родственники Ольги обращались к нему на «вы». Здесь было не то чтобы уважение, скорее черта – ты чужой, не наш, и мы тебе не очень-то верим.

Впрочем, он почти не сомневался – Ольгу они от этого брака не отговаривали. Здесь уважали чужое решение, и было свято невмешательство в чужое личное пространство.

Поселились они в узенькой «девичьей» Ольгиной комнатке. Диван, письменный стол, стул, книжный шкаф. Свадьбу не справляли – к чему? Только семейный ужин в тесном кругу. Родители жены подарили на свадьбу поездку в Питер. Походите по музеям, сходите в Мариинку. «Ты, Ольгуша, не была в Питере уже три года!»

Из Питера они и «привезли» Ксюшу.

Внучку и правнучку все обожали – уже почти и не надеялись на такое счастье!

Ему даже показалось, что ему за Ксюшу «все простили». Правда что? Тогда еще и прощать было нечего. Почти нечего.

Над Ксюшей вились все четверо ежеминутно. Андрею доверили только воскресные прогулки («Не больше двух часов, следите за погодой и ветром, трогайте носик, не по тротуарам – ни-ни! – подальше от машин, только зеленые дворы»).

Он выкатывал коляску с дочкой и шел по Арбату. Ему казалось, что он вырвался из темницы на волю. Глазел на витрины, ел мороженое, останавливался около только что появившихся бродячих музыкантов.

Однажды его «засекли» – теща пошла в булочную – и от прогулок с дочкой отстранили («Вы, Андрей, больше не вызываете у нас доверия»).

Ольга словно забыла про него – дочка, поздняя и такая долгожданная, захватила ее полностью. Ее волновало теперь только купание в череде, прокипяченное масло для смазывания кожи, ватные тампоны, которые она с остервенением крутила каждый вечер – для глазок, ушек и прочих мест.

На кухне висели пеленки, которые усердно кипятились круглые сутки в огромном эмалированном баке. Андрея заставляли натирать на крупной терке детское мыло для кипячения и мыть детскую ванночку – все, что ему смогли доверить.

Ему казались отчаянной глупостью все эти манипуляции – например, проглаживание распашонок и ползунков с обеих сторон и кипячение упавшей на пол соски. Он вспоминал беспечность своей первой жены и рождение их сына. Ничего такого не было и в помине. Ничего не кипятилось сутками… Они оставляли сына на глуховатую соседку и убегали вечером в кино. Соседка спала, а мальчик, оторавшись и словно поняв безнадежность этого предприятия, тоже засыпал.

Правда, тот брак тоже спасти не удалось – но совсем по другим причинам.

– Слушай, – сказал он однажды Ольге, – мне кажется, если я уйду, никто из вас этого даже не заметит. Ты так не думаешь? Мавр сделал свое дело, мавр может уходить. Или не так?

Жена попыталась спорить, но как-то вяло. И он утвердился в своих сомнениях.

И еще… Интимная жизнь у них тогда кончилась. Оборвалась – совсем. Ей было не до этого, хотя… Андрей снова вспоминал Жанну. Глупо, конечно. Все равно разлетелись, разбежались, ни сын не спас, ни взаимная страсть. А тут другое, но тоже, знаете ли… Ни Ольге это было не надо, ни ему. Он смотрел на жену в байковом халате, в сатиновом лифчике («Для кормящих матерей, Оля! Тебе это просто необходимо»), с кое-как схваченными в небрежный хвост волосами – заполошную, в вечной тревоге, суетливую и довольно бестолковую, и думал: «А на фига? Вот на фига мне такая жизнь? Ни я никому, ни мне – никто. В смысле – не нужен».

Дочка, хорошенькая, толстенькая девочка, похожая, кстати, на его мать, смотрела на него голубыми глазенками и, казалось, тоже удивлялась – кто это и что он тут делает?

Андрей отлично понимал, что дочка тоже не заметит его отсутствия, как и все остальные. А может, даже вздохнут с облегчением – на один рот меньше. Подавать ему, стирать, убирать, гладить. Одни хлопоты, а толку от него…

Хотя, справедливости ради, надо сказать, что дурного слова от «святого семейства» он никогда не слышал, а вот пренебрежение и легкую досаду – а зачем он здесь? – чувствовал.

Все решила одна ночь. В жаркий август родители жены остались на даче с полуторагодовалой внучкой. Отпустили, так сказать, молодых в трехдневный отпуск.

«Последняя попытка», – подумал Андрей. Но крепко ошибся. Ольга, не снимая любимого «старушечьего» халата в коричневых розах (бр-рр!), не вымыв голову, уселась с ногами на диван и принялась грызть орехи.

Он смотрел на нее краем глаза и слушал невыносимое щелканье ореховой скорлупы. Она уставилась в телевизор – там шла запись симфонического концерта. Андрей не выдержал и ушел к себе. Ольга пришла ночью, сбросила халат, надела ночнушку (и это в душную, непроходимо душную летнюю ночь!), густо смазала руки вазелином и залезла под одеяло, коснувшись его ногами в теплых носках.

Он, пытаясь побороть какую-то брезгливость, дотронулся до ее плеча.

– Давай завтра, а? – виновато попросила она. – Очень спать хочется.

Он отвернулся.

– Ты обиделся? – спросила она.

– Нет, что ты, – спокойно ответил он.

И еще подумал: «А „завтра“ уже не будет. Жить с женщиной и не желать ее – боже, какое убожество и наказание!»

Утром, когда они сели завтракать, он сказал:

– Слушай, Оль! Я, наверное, уйду. – И добавил: – Думаю, никто не расстроится и волноваться за мою судьбу не будет.

Ольга пила кофе и глаз на него не поднимала.

– Ну, если ты решил… – тихо сказала она. – Думаю, уговаривать тебя нет смысла.

Он кивнул.

– Точно, нет. – И вышел из-за стола, не забыв поблагодарить за вкусный завтрак.

Пока он собирал свои нехитрые пожитки, жена топталась на кухне.

– Я пошел, – крикнул он, отпирая входную дверь. – Ключи оставляю на комоде.

Ольга вышла из кухни, печально посмотрела на него и сказала:

– Пока. Звони, если что.

– Если что, – кивнул он и вышел на лестничную клетку.

Выйдя на улицу, душную, не успевшую остыть даже после ночи, он остановился, глубоко вздохнул и почувствовал такое невыразимое облегчение… Немножко похожее на счастье.

Он приходил к дочке каждую субботу – на пару часов. Встречали его тепло и всегда предлагали обед или чай. Он видел, что облегчение от его ухода посещало всех членов семьи. И даже, пожалуй, вызвало – впервые! – ничем не объяснимую симпатию.

Ольга чмокала его в щеку и куда-то торопилась. А через полтора года вышла замуж – за какого-то отцовского коллегу. Муж был приезжий, свердловчанин, ученый муж в бифокальных очках и при окладистой «поповской» бороде. Смешной чувак, в общем. Он горячо жал приходящему отцу руку и предлагал «располагаться поудобнее». И еще очень смущался, когда Ксюша путалась и называла его папой – при родном отце.

Кстати, смущались от этого все – и бывшие тесть с тещей, и сама Ольга. А ему было до фонаря – ну, папа так папа. Что ребенку морочить голову? С кем живет, тот и папа. Кто растит, тот и отец. И вскоре Ксюша начала называть его Андреем.

* * *

Уйдя от Ольги, Андрей снял у знакомых, уезжавших в Монголию, однокомнатную квартирку в Беляево. За сущие копейки – квартплата и еще что-то совсем символическое.

Он думал, что вот сейчас, вновь обретя неограниченную свободу, пустится во все тяжкие. Ан нет. «Тяжкие» остались в прошлом. Совсем не хотелось этих «тяжких». Да и все это было так скучно и так неинтересно, что от тоски просто сводило скулы. К тому же – обременительно, да и годы не те – тридцать три, знаете ли… Пора и о душе подумать.

Вот тогда появилась эта девочка, Марина. Двадцать лет. Студентка. Живет с мамой и собакой Тихоном, пушистой дворнягой среднего роста и очень буйного нрава.

Они и познакомились на улице – этот самый буйный Тихон сорвался с поводка и бросился на проезжую часть. Девушка закричала, а Андрей ловко наступил ногой на поводок и этим Тихона урезонил.

Они пару раз сходили в кино, погуляли по улице, посидели в кафе, и Марина пришла к нему.

В ту же ночь она осталась.

И тогда ему показалось, что все снова стало интересно.

Интересно прикасаться к ней, снять с нее плащ в прихожей, проведя рукой невзначай по узкой спине. Интересно пить с ней вино и даже чай на кухне. Интересно смеяться, грустить, кого-то обсуждать, чем-то делиться.

Интересно и очень волнительно ждать, когда она выйдет из душа и юркнет к нему под одеяло. И тихо спросит:

– Скучал?

Интересно проснуться и увидеть ее волосы, разметанные по подушке. И узкую тонкую ступню, коснувшуюся холодного пола, – так она спала, свесив одну ногу.

И пить с ней утром чай тоже было интересно.

И даже скучать по ней было интересно. Вот какие дела.

* * *

Андрей вспомнил свой разговор со Степкой – лучшим и единственным другом. Посиделки начались как всегда – сварили картошку, покрошили в кастрюлю чесночку, нарезали репчатого лука и нажарили «столовских» котлет из кулинарии – плоских и бледно-розовых, размером с мужскую ладонь.

Разговор шел «за жизнь» – обычный мужской треп. Про работу, политику, газетные статьи, прочитанные и непрочитанные книги и, разумеется, про «бабс».

Андрей, как всегда, пьянел быстро и все пытался разобраться в «вопросах, в которых разобраться не может никто». Степка, человек без рефлексий, спокойный, по словам друга, как мамонт, в который раз пытался объяснить, что все его «страдания» по поводу вопроса полов не стоят и ломаного гроша.

– Все просто, как рыболовный крючок. Главное – определиться. Что для тебя самое главное.

Он, Степка, это понял довольно быстро – годам к тридцати. «Нашлявшись и нахлебавшись» по полной, до демаркационной линии – он проводил ребром ладони по горлу, – вдоволь накушавшись страстей с роскошной («Нереальная баба, ты мне поверь!») блондинкой по имени Инна, однажды чуть не выскочив из окна родительской квартиры на двенадцатом этаже и через три месяца женившись на тихой и скромной учительнице младших классов Наташе.

На свадьбе друга потрясенный Андрей все пытался понять, чем зацепила ловеласа и бабника Степку тихая и ничем не приметная невеста. Понять пытался, а ничего не выходило. Наташа была типичной серой мышкой – ни лица, ни фигуры, ни блеска в глазах. Ни даже намека на пусть крошечную, но тайну.

У них это называлось «без изюминки». И не по залету – Степка, врач и просто очень осторожный человек, такого не допустит. Жених был вполне доволен и несчастным не выглядел. Пил и ел с удовольствием, плясал с невестой и новоявленной тещей, которая явно не могла прийти в себя от свалившегося на их скромную семью «огромного человеческого счастья».

И зажили они вполне прилично – без скандалов, взаимных претензий и обид. Родили двух девок, и Степка оказался трепетным отцом.

Наташа прекрасно вела дом – всегда чисто и всегда есть обед. Муж обихожен, девочки тоже. Копили на машину, строили избушку на шести сотках. Все ладком да мирком.

Степка поправился, отпустил «трудовую мозоль» в виде небольшого брюшка и с умиротворением взирал на окружающий мир. И вот тогда, в тот вечер, под картошечку с чесночком, он все Андрею и объяснил.

Главное – понять, при каких обстоятельствах ты будешь счастлив. Ну, если без пафоса – просто доволен. Итак. После всех перипетий и коллизий он, его мудрый друг, понял: страдание не есть смысл жизни. И ее, жизнь, надо строить и планировать, иначе пропадешь. Утонешь, погибнешь, захлебнешься. Страстями жить нельзя, невозможно. Да и сама по себе страсть – продукт скоропортящийся. Основа семьи – уважение и братство. Схожесть взглядов и совпадение биополей.

– А как же любовь? – удивился Андрей.

Степка раздраженно мотнул головой.

– При чем здесь любовь? Достаточно просто хорошего отношения.

– Ну, знаешь ли… – усмехнулся Андрей, – я вот прекрасно относился к Ольге. Прекрасно! И уважал, кстати. Только вот спать с ней не мог. Не хотелось, понимаешь? «Братство» в таких случаях, знаешь ли, только помеха. Вот о чем ты разговариваешь с женой? – с ехидцей поинтересовался он. – Есть темы для разговоров? Ну, это я про совпадение взглядов и биополей.

Степка пожал плечами:

– О даче, например. Сколько завезти вагонки и как строить веранду. О дочках – что у них в саду и в школе, какие купить книжки и куртки на осень. Про болезнь тестя. Про будущий отпуск. Где купить мясо. О жизни, мой друг, о жизни! Именно той, которую мы проживаем каждый день и каждую минуту. Здесь и сейчас. Просто я понял, с какой женщиной надо проживать жизнь – с верной, терпеливой, прощающей. Хорошей матерью, невесткой. С другом, который никогда не предаст и не подставит. Я понял, а ты, видимо, нет.

– А спишь ты с ней как? Тоже по-братски? – ухмыльнулся Андрей.

– Да все нормально там, не волнуйся. Когда хорошо относишься к женщине, знаешь ли…

– Не знаю, – ответил он. – И эти твои постулаты, видимо, не для меня. И еще вопрос – а как же любовь? Ее ты совершенно списываешь со счетов?

– А кто тебе сказал, что я не люблю жену? – удивился Степка. – Я очень и очень, слышишь, хорошо к ней отношусь.

– Умница ты, – закуривая, кивнул Андрей. – А я и не подозревал, что ты такой рассудительный.

– Осуждаешь, а зря. На себя оборотись, – мрачно посоветовал друг. – Твой первый брак – по любви, так?

Андрей молчал, опустив голову.

– Ну, уж по страсти – точно! Помню тогда тебя и Жанку твою. Отлично помню. Как глаза у вас горели синим пламенем. Как вы в гостях в ванной запирались, уже будучи супругами. Как бешено ревновали друг друга, кидаясь тяжелыми пепельницами. Как ссорились – навеки, навсегда. Как ты страдал и ревел, когда вы наконец, измучив друг друга окончательно, разошлись. И как потом ты по ней сох и тосковал. И что в итоге? В остатке – что? Потом ты ее возненавидел. Запрезирал просто. И она в позу – ни тебе ребенка, ни тебе жалости. Пошел вон из моей жизни! Дальше – Ольга. От обратного. Казалось бы… Все то, о чем ты мечтал. Родители – не Жанкина мамаша, буфетчица на вокзале. Дом, семья, традиции, устои. И? С Жанкой ты спал с удовольствием, зато не мог по-человечески жить. С Ольгой ты мог жить как человек, зато не мог спать. Знаешь ли, милый мой, все сразу и навсегда не бывает. Ну, не могут совпасть все составляющие успеха! Так что придется сделать суровый выбор – жить по-людски или…

– Да брось ты! – отмахнулся Андрей. – Вывел, блин, формулу! Умник такой. А жить с женщиной в любви, уважении и еще к тому же и желать ее – так не может быть?

– Может, – кивнул Степка, – но крайне редко. Исключительный случай. И не про нас, как говорится.

– Почему не про нас? – удивился Андрей.

– Потому что не заслужили, – коротко ответил лучший друг.

* * *

Первый Андреев брак был абсолютно безголовым и сумасшедшим. И совершенно верно и точно препарирован и оценен Степаном.

Жанка, яркая смуглянка, красавица брюнетка с голубыми глазами и фигурой Мэрилин Монро, досталась ему, как тогда казалось, случайно и не по заслугам. Познакомились они на море – он студент, московский мальчик, она – казачка из кубанской станицы. Все различия между ними были не просто видны, а бросались в глаза. Когда она приехала к нему в столицу и сказала его матери, кивнув на привезенные в качестве гостинца помидоры:

– Ложьте в газету, – мать с испугом посмотрела на него.

– Украинизмы, – объяснил Андрей, – не обращай внимания, исправится.

Но, и переехав в столицу, Жанка исправляться не желала. Сначала было смешно. Раздражать стало гораздо позже. Его мать она стала сразу называть на «ты» и «мамой».

Мать, учительница музыки в Гнесинке, каждый раз вздрагивала и старалась не показывать невестку консерваторским подругам. Жанка была шустрой и по-деревенски небрежной. В понедельник варила огромную кастрюлю борща и не понимала, почему муж отказывается есть борщ на завтрак, как делали ее отец, дядья и братья. Сытно и быстро! Муж привык завтракать яичницей, сыром и чашкой кофе, а Жанка упрямо разогревала борщ и ставила перед ним глубокую тарелку. И опять – сначала было смешно, а потом… Однажды он грохнул эту тарелку об пол. Жанка не задержалась и грохнула кофейную чашку.

Мать боялась выйти из своей комнаты.

Ругались они страшно, до хрипа. А мирились всегда так сладко и громко…

Короче, бедная мать! Нервы ее не выдержали, и скоро она съехала к сестре на Полянку. Объяснила, что жить в таком ритме не может.

А они облегченно вздохнули и принялись бить посуду, орать и мириться с удвоенной силой – практически без оглядки. Когда родился Санька, отношения совсем разладились. Сын орал ночи напролет, Жанка падала с ног, Андрей торопливо и трусливо просачивался за дверь и сбегал из дому.

Теперь жена орала, что Андрей ей не помогает, сын ему до фонаря, и вообще вся эта жизнь ее достала дальше некуда. Москву она справедливо ненавидела за толпы спешащего и неприветливого народа, за очереди, толчею, хамство, мороженое мясо и отвратительную погоду. Тосковала по родному поселку, теплу, морю и спелым фруктам.

Помогать с ребенком приехала теща. И вот тогда начался настоящий ад. Теща, привыкшая рулить в семье, лезла во все щели, делала замечания, поносила его мать, попрекала зарплатой и считала, что он испортил жизнь ее дочери. Впрочем, здесь она была недалека от истины. В тот год они окончательно измотали друг друга и почти возненавидели.

Его даже раздражала пышная и душная красота жены. И даже ее тело, всегда столь желанное, податливое и такое отзывчивое, перестало его волновать. В один миг – как отрезало.

Через четыре месяца теща увезла дочку с внуком домой. Считалось – на лето. Но было понятно, что Жанка в Москву не вернется.

Так и получилось. И, надо сказать, после ее короткого звонка: «Не жди, не приедем», – Андрей испытал огромное облегчение. Развелись они «по его неявке в суд». Жанка тогда же подала на алименты и приезжать к сыну запретила.

– Не заслужил, – коротко объяснила она.

Андрей позвонил тетке и сказал, чтобы мать собирала вещи. Перевез он ее в тот же вечер и долго просил прощения. Она молчала, тихо плакала и гладила его по голове. Сказала одно:

– Больше я подобного не переживу. Можешь быть в этом уверен.

Через пять дней Андрей снял комнату на Остоженке у приличной старушки, Гортензии Павловны. В одной жила сама хозяйка, а маленькую семиметровку сдавала, «чтобы позволить себе удовольствия. На пенсию, знаете ли…». Удовольствия Гортензии были гастрономического свойства – тортики, пирожные, шоколадные конфеты и деликатесы в виде судака в желе или печеночного паштета.

– Какая же я транжира! – пугалась она, выкладывая покупки на кухонный стол. И печально, словно оправдываясь, добавляла: – А что у меня осталось в этой жизни? Какие удовольствия? И только вот эти! – И с любовью и предвкушением принималась распаковывать коробки и развязывать свертки. Потом стелила пожелтевшую скатерку с кружевом по краям, ставила тарелку старого фарфора и раскладывала серебряные приборы, и варила в старинном кофейнике кофе. Красиво располагала принесенные яства, недолго с умильной улыбкой любовалась натюрмортом, включала телевизор и начинала трапезничать.

Квартиранта к столу приглашала, но он всегда отказывался, а она и не настаивала. Андрей со смехом интересовался, не влияют ли на аппетит последние новости. Старушка отвечала:

– А я и не слушаю! Это для фона. И потом, такая прелесть эти эклеры! Разве что-нибудь может мне испортить впечатление от них?

После еды она засыпала там же, за столиком, в глубоком кресле, под звук телевизора. И на лице ее было написано, что жизнь прекрасна.

Иногда Гортензия «впадала в благость» и пускалась в воспоминания. Это было бы весьма забавно, если бы истории не повторялись день ото дня. Замужем она не побывала – ни разу за всю свою долгую жизнь. А вот «сердечных» друзей имела. Почти до самой старости. Говорила, что все ее мужчины были прекрасны и звали замуж, но «оков и якорей» ей не хотелось. Присутственные дни любовникам она определяла сама, от помощи не отказывалась, а вот подарков не требовала – говорила, что просили тогда только содержанки, коими быть было зазорно. Детей не хотела, жила как птичка божья. И говорила, что, если предложат новую жизнь, с листа, выберет точно такую же.

– А немощи не боитесь? Болезней? – удивленно спрашивал Андрей.

Она легко отмахивалась.

– А что изменится, если я буду дрожать в ожидании плохого? Только приближу это плохое. Будет день, будет пища. Там и буду решать, как быть. А здоровье у меня отменное. Грех жаловаться.

И вправду – из лекарств у Гортензии были только мятные капли и спиртовая настойка для коленей.

– Скрипят! – очень удивлялась она.

Умерла старушка на лавочке у подъезда, куда присела отдохнуть в теплый майский денек, держа в руке авоську с кефиром и сдобными булочками. Присела, задремала и… Больше глаз не открыла, пока не хватился дворник.

После похорон, которые устроил и оплатил Андрей – у Гортензии не нашлось ни рубля заначки, – с квартиры пришлось съехать.

Тогда у него был роман с прекрасной женщиной, телеведущей. Она делала яркие и необычные для того времени программы – встречи с забытыми актерами и режиссерами. Умница была и красавица. Уставала как проклятая, но всегда была в хорошем настроении. Ему было интересно с ней. Она остроумно и весело рассказывала телевизионные байки. Андрей переехал к ней, но совместная жизнь не удалась. Она, одиночка по натуре, уставала от его присутствия в квартире. Он это чувствовал и через пару месяцев съехал, вернулся к матери. Друг от друга они успели отвыкнуть и теперь явно друг другу мешали. Андрей подумывал о том, чтобы занять денег и вступить в кооператив. Пусть у черта на куличках, у Окружной, пусть с крошечной кухней и комнатой, но все же свое, отдельное жилье. Да и матери хлопоты не по годам – ее тоже следовало оставить в покое.

Мать обрадовалась и даже не смогла этого скрыть. Сказала, что половину суммы на первый взнос даст – деньги лежат на книжке. Вторую половину обещал Степка – у его кропотливой жены была, разумеется, приличная заначка. Мать, разумеется, о возврате долга и не думала. А вот Степкина Наташа… Подробно оговорила сроки и порции, которыми он будет отдавать долг. Степан смущался и пытался предприимчивую супругу остановить, но Наташа, мышка тихая, так на него зыркнула, что верный друг удалился на балкон – покурить.

Вот тогда Андрей и понял, кто рулит в семейке друга. И даже стало смешно – вот ведь бабы! Все под себя выкрутят. Причем – любые. И шустрая Жанка, и тихоня Наташа. Но предстояло еще в этот кооператив вступить. Иметь на руках деньги – это совсем не все. Помочь взялась его милая телевизионщица, связи которой были, разумеется, безграничны. Почти все вопросы были решены. Оставался прием у кого-то большого и важного и его последняя, решающая подпись.

И тут случилась трагедия… Телевизионщица разбилась в машине. Мгновенная смерть. Молодая, прекрасная, талантливая…

Андрей не любил ее, нет. Просто был влюблен. Просто восхищался ею. Безмерно уважал и ценил. Но сам факт, вопиюще несправедливый, кошмарный, нелепый, надолго выбил его из колеи.

По ней искренне плакали многие – светлый была человек, что правда, то правда.

С квартирой, разумеется, все сорвалось – не до того было. Да и при чем тут квартира… Когда нет человека – молодого, яркого и просто хорошего.

Он еще долго ездил к ее старенькой маме, которую очень скоро забросили друзья, мужья и любовники дочери. Возил продукты, пил чай – до самой ее смерти. Так он расплатился за дочкину любовь к себе, за все то хорошее, что успела она ему дать. А успела она многое.

* * *

Степке нравилась Марина. Но он сказал честно – не потянешь. Слишком молода и слишком хороша.

– Не заслужил? – обиделся Андрей.

– Да не в этом дело, – отмахнулся друг. – Пятнадцать лет – огромная пропасть. Даже сейчас. А уж в дальнейшем… И говорить нечего. Ей нужно рожать. А тебе дети не нужны – двое уже болтаются без папаши. У нее куча желаний и планов. А ты уже усталый, заезженный конь. Борозды не испортишь, но и свежую не вспашешь. Сам знаешь – чего обсуждать. И жизнь ее молодую и прекрасную губить как-то несправедливо. Неправильно как-то. Это ты ведь рисуешься перед ней, бьешь копытом – шустрый, остроумный, все ему шуточки, все легко. Балагур и весельчак. Хохмишь без перерыва. Гоголем ходишь. А в душе – подпол сырой. И еще – пустота. – Он помолчал, а потом добавил: – Да и бросит она тебя к чертовой матери. Годика через три. Ну максимум через пять. Да и то оттого, что бабы – народ жалостливый. А ты после этого вообще костей не соберешь. Сопьешься или просто от тоски сдохнешь.

Они долго молчали, а потом Андрей бросил:

– Посмотрим!

Степа не стал уточнять, что его приятель имеет в виду – на всякий случай.

Марина

– Только не сдирай болячки! – умолял Андрей. – Сдерешь – останется след. На всю жизнь. Ямы останутся будь здоров какие. – И он демонстрировал ей свое плечо с содранной в детстве ветряной коркой.

Она смотреть не желала – отворачивалась.

А наутро он увидел, как она перед зеркалом ковырнула ногтем – болячка отвалилась и на лбу, над правой бровью, показалась светлая, неровная ямка молодой кожи.

– Умница! – разозлился он. – Вот и ходи теперь рябая.

Она хмыкнула, повела плечом и стала кидать в сумку полотенце и купальник.

– И куда это мы собрались? – желчно осведомился он. – Уж не на пляж ли? Погреть свое божественное тело?

Она ничего не ответила, набросила сарафан, взяла сумку и, громко хлопнув дверью, вышла на улицу.

– Финита ля комедь, – пробормотал он и лег на диван.

Жалобно и протяжно завыли диванные пружины.

Жизнь почему-то ему совсем разонравилась.

Марина долго сидела на берегу и просто смотрела на серую, неприветливую поверхность воды. «Вот тебе и синее море», – подумалось ей.

Было довольно прохладно. Погода портилась, и к вечеру обещали дожди.

Ее немного познабливало, и идти в воду совсем не хотелось. В голове было пусто, и пусто было на сердце. Куда же все подевалось? Господи, как она ждала этого лета! Как мечтала об этой поездке! До последнего дня, до самого отправления поезда не верила, что все это сбудется. Как она представляла себе весь год, перед сном, закрывая глаза в блаженном мороке! Маленькая уютная комнатка с видом на море. Ветер, пахнущий соленой водой, колышет легкие занавески. Она лежит у Андрея на плече – легкая, необременительная и, разумеется, прекрасная. Молодая, красивая, нежная. Тонкая – в прямом и переносном смысле. Умная. Лучшая из всех его женщин. И ни одного дурацкого вопроса про будущую жизнь. Ни одного!

Она так хороша, что у Андрея захватывает дух от мысли, что эта женщина принадлежит ему. Только ему. Она любит его и так ему предана… Как могут быть любимы, преданы и верны только лучшие женщины планеты.

Они тихо о чем-то переговариваются. Или молчат. И молчание их вовсе не угнетает. Потому что… Потому что им хорошо вместе всё – ехать в душном и неряшливом поезде, пить чай или грызть яблоко, смотреть в окно. Молчать. Смеяться. Любить друг друга. Просто – быть вместе.

Он, разумеется, ею любуется – напрямую и исподволь. Но она все равно чувствует его восхищенный взгляд.

Он говорит ей нежные и совсем неизбитые слова: «Умница моя. Девочка. Разумныш мой маленький. Точечка моя». В смысле – точка вселенной. Он объяснил это так. «Золотая моя девочка», – и так он ее называл. Нет, конечно, были слова и совсем избитые: «Заяц, малыш, рыбешка золотая». Но… В его устах это совсем не звучит пошло. Потому что он не пошляк. И все влюбленные говорят затертые и глупые слова – так у влюбленных принято. Но менее приятно от этого не становится.

А она – уже загорелая. «Слушай, впервые вижу, чтобы кожа не краснела и не облезала! Нет ли у тебя, часом, мулатов в генеалогии?»

Да, вот так, загорелая, посвежевшая, глаза особенно ярки на фоне смуглой кожи. И губы чуть припухли – ну, понятно, отчего. И талия, и грудь, и ноги… И тоненькая соблазнительная полоска купальника, под которой нежная и светлая кожа…

Он осторожно проводит пальцем по этому переходу – от светлой кожи к уже загорелой, и на его лице мука: «Пойдем домой, а, малыш? Или лучше побежим!» Она смеется и качает головой: «Перебьешься!» И чувствует свою власть. Власть над ним. Над мужчиной – взрослым, сильным, умным и красивым.

И ничего нет слаще этой власти, ничего!

Но не получилось – ни прекрасной и смуглой возлюбленной, ни нежных и сумасшедших ночей, ни моря, ни песка, ни тоненькой полоски незагорелой кожи.

Ничего не получилось. Одна досада и раздражение. И одно желание – поскорее расстаться. А поди попробуй! Билеты не обменяешь. Еще вовсю сезон – конец августа. Никаких билетов – без вариантов. А это значит, что предстоит прожить вместе еще десять дней. Разговаривать. Или не разговаривать. Что совсем глупо и трудно. Вместе есть яичницу, пить чай. Резать арбуз. И отворачиваться к стенке. «Слушай, так жарко! Может, ляжешь на раскладушку?»

Он усмехнется и переляжет – не дурак. И Марина будет слышать, как он выходит на крыльцо и чиркает спичкой. И в темноте южной ночи будет ярко вспыхивать красная точка сигареты.

А потом они сядут в поезд и снова станут молчать. И это будет совсем непросто. И смотреть в окно, уже ничего не обсуждая – ни пейзаж, ни полустанки, ни случайных попутчиков, ни хамство проводницы. Ни дальнейшие жизненные планы.

А в Москве, на перроне, она постарается «сделать вид» – улыбнется, чмокнет его в щеку и предложит «созвониться», поспешив в метро.

А он усмехнется и наверняка схохмит: «Ну, если не пожениться, то хотя бы созвониться».

И все это закончится, как только она спустится в подземку. И уже тем же вечером, приняв наконец «человеческий» душ, облачившись в любимую пижаму, с чашкой маминого сливового компота усевшись в любимом кресле, она вдруг так отчаянно затоскует, почти завоет, и наконец задаст себе вопрос – почему?

Почему все так?

И ответа, разумеется, не найдет.

* * *

Марина встала, отряхнула колючие песчинки, одернула сарафан и, тяжело вздохнув, побрела с пляжа. Немного побродила по шумным улицам, пахнущим чуть пригорелым от сладкой ваты жженым сахаром и душным распаренным зазывным южным вечером, и пошла к дому. Андрей лежал на кровати и читал потрепанную книгу. Махнул рукой, приветствуя ее.

«Обиделся», – подумала Марина, и это совсем ее не тронуло.

На столе стояла сковородка с засохшими остатками яичницы, шкурками от колбасы и хлебными крошками. Она поморщилась. На полу валялись мокрые плавки и полотенце.

– Нагулялась? – осведомился Андрей.

Она не ответила и легла на раскладушку.

– Ну, и каковы наши успехи? – поинтересовался он. – Сколько разбитых сердец, сколько поверженных молодых и мускулистых тел?

– Не надоело? – спросила она.

– Мне – нет, – покачал головой он. И добавил: – В отличие от тебя. Есть будешь, Ветрянка?

Она отвернулась к стенке.

– Ну, помирай с голоду, легкомысленная и ветреная дочь Ветра.

– Шут! – крикнула она. – Шут гороховый! Ну, сделай вид, что все прекрасно. Сделай вид, что все у нас замечательно. Сделай вид, что ничего не произошло. Ненавижу тебя! За шуточки твои дурацкие и за… – Она обвела взглядом комнату. – Вот за все это!

Он удивленно приподнял бровь.

– А что, собственно, произошло, зайка? А, понял! – продолжал юродствовать он. – Море оказалось не синее, а серое. К тому же – грязное-пенное, мутное. И еще соленое. И песок оказался не белым и нежным, а серым, колючим и – извини – откровенно засранным. И персики не так сочны и сладки, и вино не терпкое, а кислое и… такое вот здесь, матушка, вино, – притворно тяжело вздохнул он. – И комната наша убога. Как тут не согласиться? И эта пыльная марля на окнах… И никакого вида на безбрежное море. Никакого! Потому, что «с видом» дороже и все разобрано, увы! И любовник твой – прости – тоже немолод и довольно беден. И еще зануден, неряшлив и… довольно потрепан. Как местный курорт, местный базар, тутошний ресторан и наше временное гнездо. Словом, не так прекрасен, как ты себе рисовала. В своей красивой и юной головке. Вот и ты, любимая, впервые столкнулась с тем, к чему так трудно привыкать, – с разочарованием и крахом надежд. Ничего, привыкнешь. Куда деваться? Вот тогда и вспомнишь своего неловкого бывшего возлюбленного. Или не вспомнишь. Тоже не беда. А если вспомнишь – поймешь. Хотя, конечно… такого «оптимиста», как я, – еще поискать. Ну, что поделаешь – каков есть. Такая данность! Зато легче жить. Хотя тоже – вопрос… А ты, детка, совсем далека от реальности. Женщины такие фантазерки! Особенно молодые. Даже те, которые кажутся себе очень умными. Кстати, не только себе – и окружающим тоже. Да, милая! Есть прекрасные страны, бирюзовые моря, седые пески. Хорошее шампанское. И прохладные комнаты с шелковистым бельем и пушистым ковром. Есть, моя дорогая! Только в другой жизни. Которая, увы, – не про нас. Знаешь, где прекрасен антураж, там и живется «попрекрасней». Ну, уж повеселее точно. А нам остается радоваться всему этому, – он обвел рукой комнату. – Радоваться и получать удовольствие. Море, оно и есть море. И можно закрыть глаза на очереди в кафе и не очень свежие салаты и скатерти. Если, конечно, есть такое желание. И любовники есть… ну, посвежее и поудачливей – уж точно. Не такие «писаки» в стол, как я. Да и что это за жалкий удел – сценарист, сценарии которого не берут даже на Казахфильме и киностудии Довженко. Но все женщины, моя дорогая, придумывают себе истории. Как правило, красивые. И вот когда действительность уж очень расходится со всеми их горячими фантазиями… вот тут и происходит… чепуха. Не выдержала ты, девочка, испытания реальностью. Ничего, со временем пройдет. Хотя это испытание не для слабонервных. Правда, – он сел на стул и закурил сигарету, – правда, не всегда дело только в этом.

Он надолго замолчал.

Марина не выдержала.

– А в чем, интересно? – с сарказмом спросила она, готовая предъявить ему и загаженную сковородку, и брошенное полотенце. – В чем же, по-твоему, дело? Философ ты наш доморощенный!

– Какой там философ, – отмахнулся он. – Все просто, как велосипед. Ничего изобретать не стоит.

Она, приподняв брови, с усмешкой смотрела на него.

– И даже еще проще, – он помолчал. А потом, усмехнувшись, сказал: – Просто ты меня разлюбила.

Он затушил сигарету и, взяв книгу и фонарик, вышел на крыльцо.

* * *

Сердце дрогнуло. Дрогнуло. От его беспощадной правды и… жалости. К нему? К себе? К их любви, которая так спешно, так коварно, так нечестно покинула их?…

Или – только ее? Впрочем, какая разница? Суть от этого не меняется.

А что меняется?

Ее жизнь. Вот что.

И вообще – какая-то глупая ситуация. А глупых ситуаций она не любила. Никогда.

Она укуталась в простыню и зажмурила глаза. «До завтра, – сказала она себе. – Вот завтра и решу, что надо делать. А пока – устала. Так устала, что точно – усну. А вот завтра…» – Она зевнула и… сразу же уснула. Потому что была еще очень слаба после этой дурацкой болезни. Вот уж повезло, нечего сказать! Такое подхватить. И где! Ветрянка – обхохочешься просто!

Андрей

Он долго сидел на деревянной ступеньке и смотрел в густую, глубокую чернильную ночь. «Вот и все», – подумал он.

Совершенно спокойно. Без истерик – приказал он себе. Да и что, собственно, произошло? Еще одно разочарование, еще один проигрыш, еще один провал.

Новая порция в ту кучу, где смиренно лежат предыдущие обиды, провалы и промахи. И что, собственно, изменится в его жизни? Да по сути – ничего. Какое-то время одиночества, вполне, кстати, желанного, а затем – новая встреча. Другая женщина, новая жизнь. Впрочем, такая ли уж новая…

И снова будет чуть-чуть надежды и легкого оживления. Чуть-чуть загадочности, флера, кокетства с обеих сторон – каждому ведь хочется выглядеть чуть лучше в глазах другого. Правда, всего этого будет с каждым разом все меньше и меньше. А вот усталости, раздражения, стремления к одиночеству – все больше и больше.

Сначала будет желание. Которое, впрочем, довольно скоро превратится в рутину, раздражение и, если хотите, – обязанность. Потом и оно пройдет. И наступит пугающая (или не очень) темнота, глухая тоска, тупая, ноющая боль. И встанет вопрос: «А зачем мне все это, собственно, надо?»

И ответ не заставит себя ждать – а не надо! Все так просто, как таблица умножения, – не надо, и все!

И тогда он уйдет. Снова. И снова в никуда.

Правда, сейчас «ушли» от него. Может быть, впервые в жизни. Ничего, он это переживет – сомнений нет. Смешно даже! Милая девочка, чудная. Умненькая такая – не по годам. Своя такая девочка. Но Степка прав – не потянет он ее. Да и не заслужил, наверное. Точно – не заслужил. Старый циник и брюзга. Нытик и неудачник. Несвежий такой мужичок – во всем. Душа с тухлинкой. Нищий, несостоявшийся писака.

«Размышлятель», – как сказала она однажды. Был бы занят делом – меньше бы «философил» о несправедливости жизни. Зарабатывал бы деньги, растил детей, любил женщину.

А так – мыльный пузырь. Фикция. Врун, болтун и хохотун, как пел Великий поэт.

И за это тебе эта девочка? Золотая такая девочка… Лучшая из тех, кого он знал.

Не по ранжиру. Сопли утри и постарайся достойно выйти из дурацкой ситуации. Потому что старше и потому что все же мужик.

Он зашел в комнату и тихо прикрыл скрипучую дверь. Она крепко спала. Волосы разметались по подушке и прилипли к щеке. Нога выпросталась из-под простынки и свешивалась на пол. Фонарь во дворе красиво и нежно освещал ее всю. Такую молодую, такую нежную. Такую беззащитную и… такую чужую. Уже чужую.

Он уже не мог подойти и чмокнуть ее в нос. Убрать прядь с лица, прикрыть простыней. Уже не мог.

Она ему уже не принадлежала. Женщина, которая разлюбила, мужчине уже не принадлежит. Даже если называется его женой.

А эта и женой не была… была просто девочкой – его девочкой. Его золотой девочкой. Его ушастым зайцем, глупым малышом, его ветрянкой.

Он долго смотрел на нее и пришел в себя только тогда, когда заметил слезу, которая скатилась к его губам, – что-то соленое, господи.

Бред. Чушь. Фигня. Завтра разбежимся – и поминай как звали. Много чести страдать по тебе, матушка! Годками не вышла.

Марина

Утром, когда она проснулась, его в комнате не было. На столе лежал хлеб, огурец и плавленый сырок «Дружба». Она с удовольствием позавтракала, запила все это теплым «Боржоми» и стала собирать вещи.

Из дома вышла минут через сорок. Хозяйка во дворе стирала белье. Увидев Марину, выпрямилась, потерла поясницу, промокнула о фартук руки и удивленно спросила:

– Куда это ты намылилась?

– Уезжаю, – бросила она.

Болтать с хозяйкой совсем не хотелось.

Та от удивления присвистнула и присела на колченогую табуретку.

– Дела! Бежишь? От своего сбегаешь?

Марина неопределенно пожала плечами – понимай как хочешь.

– Понятно! – отчего-то горестно вздохнула хозяйка. – Надоел. Староват он для тебя, конечно. Но, – она опять вздохнула и задумалась, – мужик-то неплохой. Ухаживал за тобой так… Беспокоился. Все врачиху пытал – что да как. Кашу просил меня сварить – манную. Говорил, жидкое надо…

Марина в растерянности топталась у калитки – неудобно прервать человека.

– Ну, что поделаешь, – развела руками хозяйка, – так получилось. Насильно мил не будешь. И правильно – по себе ищи. Молодого и свежего. Этот твой… Через пару лег совсем загнется. Уже ногами шаркает, хоть и хорохорится. А ведь не старый еще! В его-то годы… Другие как с цепи сорванные носятся, а он… Подстреленный какой-то… Раненый… Ну, и иди с богом! А ему-то чего сказать?

Она пожала плечами и толкнула калитку.

– А ничего. Он – из толковых. Сам сообразит.

Она пошла на вокзал. Там, как и предполагалось, билет поменять не удалось. У окошек с кассами выли женщины и скандалили мужчины. Кто-то пытался просунуть в окно орущего младенца, кто-то тряс перед лицом красной, как рак, кассирши телеграммой. Было нестерпимо душно, воняло привокзальным туалетом, прогорклым маслом, перезрелыми фруктами и скандалами.

«Филиал ада», – подумала Марина и пошла прочь с вокзала. На улице дежурили водилы, лениво перебрехиваясь с пассажирами и друг с другом, щелкали семечки и сплевывали шелуху и окурки.

Бабки торговали семечками, вареной кукурузой, помидорами и сушеной таранькой по немыслимой привокзальной цене.

Вокзальная суета, грязь и нервозность угнетали и гнали ее прочь. Была ясна абсолютная бесперспективность ее мероприятия.

Что делать? Вопрос вопросов. Классика помним. Она в раздумье покрутила головой, отошла в сторону, присела на низкую чугунную оградку, выкрашенную в цвет сажи, и…

Решила подумать. Ну, не бывает безвыходных ситуаций. Не бывает! Из любой, самой патовой, есть как минимум два выхода. Два – точно.

– Соберись! – приказала она себе, когда почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы.

О том, чтобы вернуться туда, в их «гнездышко», не могло быть и речи. Лучше пешком до столицы. Она даже представила себя бредущую по пыльной, выжженной солнцем дороге – в потрепанных босоножках на грязных и сбитых ногах, волочащую по земле покалеченный чемодан и стучащую в дверь придорожной лачуги с просьбой переночевать и напиться воды.

Ей стало смешно, и она улыбнулась.

– Эй! – окликнули ее.

Рядом возник высокий и худой парень в драных кедах и сильно потертых джинсах. Очень высокий и очень худой.

Она подняла голову и прищурилась от солнца.

– Это вы мне? – холодно осведомилась она.

– Да, тебе, – раздраженно ответил парень. – Что, тоже застряла? И тоже надо валить?

Она кивнула.

– Ясное дело, – он тоже кивнул, – еще одна дура без обратного билета.

– Я с обратным, – возмутилась она, – просто надо свалить пораньше. И не такая я дура.

Он махнул рукой:

– Вот ты еще обидься! И чё твой обратный? Ни поменять, ни обменять. Хотя сдать можешь. По крайней мере на бабки не попадешь.

– А дальше? – спросила она.

Он почесал затылок.

– А дальше… Поедем автостопом. До Ялты, потом до… Дальше – до Курска. А там и до столицы-мамы недалеко. Хоть на телеге, а доберемся.

– Ты серьезно? – удивилась она. – Это возможно?

Он ухмыльнулся.

– Ничего невозможного, детка, на свете нет! Уж ты мне поверь. Особенно если в наличии есть капуста.

– Умник, – усмехнулась она. – И какая я тебе детка, малыш?

Он махнул рукой и взял ее чемодан.

– Двинули, что ли? И добавил: – Малыш! – после чего рассмеялся, и она, неожиданно для себя, – тоже.

Сначала поймали грузинского горячего парня на разбитой «Волге», ехавшего свататься к родне. Грузин сокрушался, что невеста немолода и собою нехороша, но… Он поднимал большой палец и театрально держал паузу: «Богата, как цар! Вернее, царыца». У невестиного папы, дай ему бог здоровья, плантации мандаринов и лимонов – цытрысаваи, короче. Ну, дом еще у папы, машины. Короче – сказка!

Они ухахатывались на заднем сиденье.

– А как же любовь? – давясь от смеха, спросила Марина.

Водитель, обернувшись, посмотрел на нее как на сумасшедшую.

– Какая любовь, слюшай? Уважение! Уважение надо. Почтение. К папе, маме, к жене. А она – любовь! – возмутился он. Потом, словно о чем-то вспомнив, он резко притормозил и закричал: – Кто такая любовь? Кто ее видел?

Он требовал ответа, а они снова умирали от хохота.

Кстати, Марининого попутчика звали Денис. Он был студентом Архитектурного и торопился в Москву по серьезным делам – заболел отец, которому предстояла тяжелая операция.

Она удивлялась его веселью и осторожно спросила:

– А у тебя настроение вполне приличное для такого повода?

Он отмахнулся.

– А ты что предлагаешь? Уже сейчас начать сходить с ума? И кому я помогу? Себе, маме, отцу? Правильно, никому. Вот доберусь и тогда расстроюсь. Не сомневайся. И больничку на уши подниму, и лучшего врача доставлю. И все лекарства – мыслимые и немыслимые. Ты не волнуйся – я замечательный сын. И родители у меня замечательные. И вообще, вся семья. А пока я еще на каникулах.

Она внимательно посмотрела на него и подумала: «А ведь прав! Вот что бы изменилось, если бы он сейчас канючил, ныл, скулил и страдал? Ничего. Научиться бы так! Так относиться к проблемам. Не всякому дано». И она вспомнила своего возлюбленного. Вернее, бывшего возлюбленного. И философски подумала: «Какие на свете разные люди! Ну просто земля и небо».

Потом они ночевали в маленьком селе, куда их привез жених. А утром брат его невесты отвез их на дорогу, где они снова голосовали. Повезло отнюдь не сразу – на дороге торчали почти пять часов. Палило солнце, а потом начался дождь – мощный, отчаянный, но короткий, слава богу.

Пожалел их водитель разбитого грузовичка с открытым кузовом. В кузове перевозили мелкий домашний скот, и желтое редкое сухое сено, устилавшее шаткий деревянный пол, удушливо пахло засохшим навозом.

В машине они уснули и даже почти обсохли. А когда проснулись – от голода и вечерней прохлады, – стали мечтать о мамином борще, домашних пельменях, горячем душе и чистом постельном белье.

Жалела ли Марина, что отправилась в это дурацкое путешествие, поддалась на авантюру незнакомого человека?

Да нет, пожалуй. Хотя к концу второго дня эта «романтика» ей уже поднадоела. Попутчик ее не раздражал – не приставал с лишними разговорами, не клеился, не намекал на что-либо неприличное.

К ночи приехали в небольшой городок, выпрыгнули из кузова и с радостью ощутили земную твердь. Ночевку нашли в общежитии местного техникума, сунув сонной вахтерше мятую трешку, – договариваться Денис мог и умел.

Та же вахтерша принесла им чаю с сушками и полбанки подсохшего сливового варенья.

Марина вытянулась на узкой неудобной скрипучей кровати и… с невиданным блаженством закрыла глаза. Пожалуй, так крепко и сладко она давно не спала – с самого детства.

Утром Денис ее растормошил и приказал одеваться.

– А куда спешить? – сонно удивилась она.

Он внимательно на нее посмотрел и ничего не ответил.

Она тут же пришла в себя, вскочила и виновато сказала:

– Прости.

Следующую машину поймали довольно быстро, и угрюмый шофер обещал целых триста километров сплошного пути – без остановок, но за деньги. Они переглянулись и согласились. В машине на заднем сиденье Марина снова уснула, слыша сквозь сон мужскую беседу – о чем? Вот это было совсем неинтересно.

Остановились у придорожного магазина, где купили сыроватую буханку вязкого серого хлеба, плавленые сырки и пару бутылок молока. Наспех поели и снова двинулись в путь. Теперь на заднем сиденье спал Денис, а Марина сидела рядом с шофером и смотрела в окно.

Ей казалось, что едет она по этой ухабистой, виляющей разбитой дороге черт-те сколько времени – ну, уж не три дня точно. И дорога эта не кончится никогда – так и будет подмигивать редкими светофорами, пугать кочками и ямами, мелькать убогими деревушками, переездами с чахлыми палисадниками, пыльными рябинами, только набирающими свой карминный цвет, и шустрыми, нервными машинами, обгоняющими их неторопливого и молчаливого водителя.

Та жизнь, вернее, тот ее короткий отрезок – на море, в душной комнате с серой марлей на окнах, со сбитыми мокрыми простынями, сковородкой с яичницей и крепким, заваренным в литровой банке чаем, с Андреем, сидящим на краю кровати, – немного растерянным, близоруко щурящимся, разумеется, по-прежнему пытающимся острить и переводить все в шутку, казалась ей какой-то нереальностью, выдумкой, нелепым сном.

Все это было глупо и как-то бессмысленно – особенно ее смешная и дурацкая болезнь. И его суета и забота, пятна зеленки на постельном белье, тоска, раздражение, духота в сердце – и желание, скорее бы…

Скорее бы все это закончилось, прекратилось, исчезло, оборвалось – как не было…

Собственно, так и случилось…

И еще – небольшое, совсем чуть-чуть – чувство неловкости, что ли…

Оттого что заболела, оттого что доставила хлопоты. Оттого что сбежала. Оттого что испытала такое глубокое разочарование…

И совсем слегка – оттого что разлюбила. И он снова оказался прав.

* * *

Дороги оставалось не так много – всего-то четыреста километров. Уже – совсем Россия, леса, луга, поля. И еще более печальная картинка за окном…

Мощная, сильная, прекрасная природа и… убогая человеческая жизнь – хилые домики, щелястые заборы, полупустые огородики, грустные палисадники. Россия не спешила себя прибирать и украшать. И так сойдет…

– Теперь можно и на автобусе, – буркнул водитель, высаживая их на остановке на краю какого-то сонного городишка. И тщательно пересчитал деньги.

Они отправились на поиски общепита. Повезло – оказалось, что городишко, кроме рабочей столовой, имеет кафе и даже ресторан с поэтическим названием «Алые паруса».

Похохмили, мол, вот они, комплексы провинциальной директрисы.

Обсудили, что делать в случае пищевого отравления, пообещав, что умирать на дороге друг друга не бросят.

А оказалось все почти сказочно. Медлительная, с утиной походкой официантка, выслушав историю их нелегкого пути, всплеснула руками и крикнула поварихе:

– Зой! Выйди! Тут такие дела!

Вышла Зоя – такая же полная, уютная и «утиная» – историю пришлось повторить, слегка приукрасив.

Зоя поохала, поахала и припечатала:

– Ждите! Сейчас все оформим. А то мамки родные вас не узнают.

И правда – чудеса! Минут через пятнадцать на столе стояла кастрюлька со свежими щами, сметана, чеснок и мелко порезанная зелень. А чуть позже, когда они, раскрасневшиеся от горячего супа, блаженно откинулись на спинки стульев, Зоя торжественно принесла сковородку с жареной картошкой и большими кусками мяса, посыпанного зеленым лучком. Запивали все это божество компотом из сухофруктов – совсем как в детстве, в детском саду, веселились они.

А потом официантка отвела их в душевую. Вода из ржавого крана текла медленно и скупо, но! Это была горячая, ну, или почти горячая вода. И земляничное мыло пахло лучше французских духов. А еще удалось немного поспать на «заднем дворе». Дырявая раскладушка и старый деревянный топчан – и это тоже было полным восторгом и счастьем.

Официантке Наташе хотелось поговорить «за жизнь», и деваться, разумеется, было некуда. Оказалось, что громоздкая и полная Наташа еще совсем молода.

– Вот только жизнь деревенская… – вздыхала она. – Огород, хозяйство… Свекровь-придира, муж… Так – ничего, а как выпьет… – Наташа утерла ладонью слезу. – Житья никакого. Мука одна. Да еще двое детишков – свекровь не больно-то помогает, а нервы мотает… Вот такая жизнь, – грустно заключила Наташа и тихо спросила, кивнув на Дениса: – А у тебя с ним серьезно?

– Да что ты! – рассмеялась Марина. – Просто попутчик. Я и знаю-то его всего двое суток с половиной. Просто совпало – завтра доберемся и расстанемся. У него свои проблемы, у меня свои.

Наташа покачала головой.

– Зря ты так. Присмотрись! Хороший же парень – сразу видно. Непьющий. Образованный. Видно, что и семья…

Она пожала плечами.

– Да не до него мне сейчас. Из своей бы истории вылезти. Без потерь.

– Без потерь не бывает, – грустно сказала Наташа.

А вечером Наташин муж подвез их на мотоцикле до ближайшей железнодорожной станции. Объяснили, что стоянки здесь нечастые и короткие – не больше минуты. А проводницы до столицы подсаживают – и себе копеечка, и контролеры уже все сошли. До Москвы-то рукой подать.

С Наташей и Зоей расстались как добрые подруги. Впрочем, почему – как? Так оно и было.

С поездом тоже сложилось. И к утру были в Москве.

На вокзале Марина чмокнула Дениса в щеку и записала на сигаретной пачке свой телефон.

Через сорок минут она уже открывала дверь своей квартиры.

Она ходила по комнатам, заходила в ванную и на кухню, садилась в кресло в гостиной, ложилась на диван в своей комнате, и ей казалось, что она вернулась из очень далекого и очень долгого путешествия. Довольно трудного, даже тяжелого, утомительно-изнуряющего, но… Наверное, необходимого. Для того чтобы пересмотреть или переосмыслить свою жизнь.

В холодильнике она нашла курицу и съела ее холодной, закусывая соленым огурцом и запивая все это великолепие большой кружкой только что смолотого и сваренного кофе.

Когда вернулась с работы Людмила Петровна, она крепко спала под крики телевизора. Мать растормошила ее, принялась обнимать, гладила ее по голове и приговаривала, как сильно по ней соскучилась.

Потом они долго пили чай, и она, сама того не ожидая, рассказала матери обо всем, что произошло. В таких подробностях, что, в общем-то, были не очень приняты в их отношениях.

Мать слушала ее молча, иногда вздыхая и кивая, а выслушав, сказала:

– Ну, значит, так надо. Так тому и быть. Знаешь, редко кто проживает жизнь без краха желаний и больших разочарований. Радуйся, что это случилось сейчас. Когда ты молода и полна сил. Слишком большой накал был, слишком. Ну, а тогда и сгорает все быстрее – это уж как водится.

Мать тяжело вздохнула и подошла к окну.

Марина все поняла – мать подумала о своем. Об уходе отца – странном, в никуда. Об их распавшемся браке – просто стало все пресно, скучно и как-то совсем неинтересно. Казалось, что она, мать, еще так молода и сможет – да конечно же, сможет! – еще устроить свою жизнь. И снова быть счастливой. А не получалось…

И мать, все еще красивая и совсем нестарая, начала как-то по-женски угасать, чахнуть, вянуть. И стала «грустной рабочей, тягловой лошадью» – по ее же словам. И совсем потеряла всякие надежды.

– Живу по инерции, – грустно говорила она, – никуда не деться – надо жить.

Дочь ее слова вводили в растерянность и в ступор. А зачем так жить? Пить по утрам кофе с бутербродом, красить ресницы, брызгать духами запястье и шею, вдевать в уши серьги, а на шею повязывать яркий платок. Бежать на работу, давиться за курицей в душной очереди, бежать, запыхаясь, на автобусную остановку. Готовить ужин, смотреть телевизор, вяло поругивая очередной серый и скучный фильм, досматривая его до конца. Бухаться в постель, мечтая только об одном – скорее уснуть, чтобы ни о чем не думать. И еще мечтать о выходных. Самая сладкая мечта! Отгоняя от себя неприятные мысли о горе неглаженого белья и об уборке квартиры.

И это – жизнь? Ради такой жизни родилась эта красивая, умная и достойная женщина? Ради этого она росла, мечтала, читала книги, расплетая кончик пушистой косы, в волнении покусывая губы…

Окончила школу, поступила в институт, остригла волосы – коротко, по моде. И принялась мечтать о любви.

Вышла замуж – слава богу, за самого лучшего и любимого. Была невестой под застенчивой фатой. И сама была застенчива, мила и очень, очень счастлива… Родила дочку – от самого любимого мужчины. Вот оно, счастье! Новая квартира, кухня с окном на юг. Занавески в цветочек, дубленка – жутко дорогая, купленная с рук, слегка поношенная, но этого почти не заметно. Отпуск на море – она еще так молода, так прекрасна и счастлива…

А потом… Крах. Крах всей жизни, обломки, руины, развалины…

И это – все?

Она выкарабкалась… Кое-как, не без потерь. Отлежала две недели на липовом больничном и… поднялась. Дочь, работа, обеды, уборка. Надо жить. Куда деваться…

А может, все еще впереди?

Но пока не получалось. Пока – нет. Ладно, там посмотрим. Поживем – увидим. В конце концов… Грех жаловаться! Есть здоровье, квартира, работа. Есть дочь. Разве мало?

Счастья нет? Да брось ты! То, что перечислено выше, – уже счастье. Или ты дурочка? Не понимаешь?

Крась ресницы, надевай узкие и модные туфли, яркую косынку, духи на запястье и шею и… вперед!

С надеждой. И с верой. И может быть, когда-нибудь… Все будет хо-ро-шо!

А разве может быть как-нибудь по-другому?

* * *

Душа за Марину, конечно, болела. Девочка моя, маленькая, глупенькая. Ждет – как все маленькие и глупенькие – большой любви. А получит бо-оль-шое разочарование!

В первый раз по голове стукнуло – сколько еще? А сколько хочешь! Регламента нет.

Дай ей бог другой женской судьбы – полегче, порадостнее, что ли. Без острых ножевых сердечных ранений.

А так бывает? Вот даже интересно!

Но она знала точно: не нужно убеждать дочку, что все женские истории – это истории боли, обид, предательства и, как следствие, – обиды на судьбу. Хотелось все-таки верить, что так не у всех. Очень хотелось. Слабый уголек надежды все еще, как ни смешно, тлел в ее опустевшем и очень одиноком сердце.

Ну, и к тому же извечная женская тема – у дочки будет все по-другому. Чище, надежнее, светлее. Гораздо лучше. Ей повезет. Ведь я уже за все расплатилась… Сполна.

Конечно, разговор с дочерью, такой откровенный, горячий и доверительный, вверг мать в шок и растерянность. Ее маленькая хрупкая девочка, которой она совсем недавно вплетала в косу белый капроновый бант и пришивала кружевной воротничок к школьному платью, неожиданно оказалась женщиной… Молодой, прекрасной, полной жизненной силы и доверчиво открытой любви.

И уже успела испытать первое, наверное, самое сильное потрясение и разочарование. И любовник ее… Опытный, далеко не юный… Успевший здорово наследить по жизни, оставив двоих детей от разных женщин. К которому она, мать, испытывала что-то вроде брезгливости или ревности. Но уж точно не симпатии или сострадания.

Взяв себя в руки, она улыбнулась, обняла дочь и сказала:

– Ну и славно! То, что все это так закончилось. Без особых размышлений и истерик. А впереди, моя девочка, целая жизнь. Такая долгая, такая прекрасная, такая извилистая! И слез он твоих не стоит, ты мне поверь. Никто из них не стоит.

Вырвалось все-таки! Вот оно, чертово подсознание!

Дочь удивленно вскинула на нее глаза.

– Мам! Ты что? Я не по нему плачу, а по себе! И по своей любви. Как же ты этого не поняла?

Потом они опять пили чай, после чего, обнявшись, улеглись на диван, укрылись одним пледом и обе задремали.

* * *

В сентябре начался институт, и все закрутилось, завертелось и постепенно вошло в привычную колею. Марина почти не вспоминала об Андрее, а если случалось, сердце по-прежнему гулко ухало, сжималось и ныло. Однажды ей захотелось ему позвонить, она даже взяла трубку и набрала номер. Телефон ответил глухими гудками, и она почувствовала облегчение – не получилось, и слава богу! Интересно, а что бы она ему сказала? Да ничего, спросила бы просто: «Как, мол, живешь-можешь?»

А он бы ответил: «Живу хреново, а могу еще ого-го!» Ну, обычные его шуточки.

Однажды Марине показалось, что Андрей промелькнул в проезжающем вагоне метро. Она удивилась своей реакции – рванула вперед так, что чуть не вцепилась руками в вагон.

Потом плюхнулась на деревянную скамью и отдышалась. Чушь какая-то. Вот просто бред сивой кобылы. Что все это значит? Учащенное дыхание, холодный пот, дрожащие руки. Истеричка. Сама ушла от него, сбежала, можно сказать. Видеть его было невыносимо.

А запах его помнит. И руки помнит. И жесты. И как он затягивался сигаретой. И как отдергивал штору по утрам, а она, жмурясь от внезапного света, начинала капризно верещать.

Мать видела – не отпустило. Понятно – первый мужчина, первые серьезные отношения. Все пройдет – у всех проходило. Любовь и печаль неразделимы. Но – молодость! А в молодости, знаете ли…

В молодости все, абсолютно все, имеет другой вес и другую цену. И радости, и печали, и страдания в том числе.

Еще Марина почему-то вспоминала квартиру на Чистых прудах, в которую они попали случайно – точнее, случайно попала она. Андрея пригласили на день рождения. А он пошел с ней. Дурак! Она поняла это сразу, как только увидела именинницу – немолодую пианистку с влажными, чуть выпуклыми, очень черными глазами. Пианистка смотрела на нее с тихой грустью, признавая ее очевидную молодость и красоту. Народу было много, они припозднились, уже накрывали чай. Какая-то важная дама внесла сливовый пирог – на огромном фарфоровом блюде. И все оживились и заголосили – пирог, судя по всему, был фирменным блюдом дома. Сливы матово блестели, и в них отражались оплывшие свечи. Хозяйка, скинув шаль, играла Шопена. Андрей шепнул на ухо:

– Убежим?

Марина кивнула, с сожалением глядя на сливовый пирог. Они торопливо одевались в прихожей. Звуки фортепиано резко оборвались, и хозяйка, снова набросив шаль, вышла в коридор.

– Уходишь? – спросила она его, не обращая на Марину никакого внимания.

Он спокойно кивнул.

– И зачем приходил? – удивилась она.

Он пожал плечами и глупо ответил:

– Поздравить.

– Спасибо, – усмехнулась хозяйка, и глаза ее наполнились слезами. – Поздравил!

Марина выскользнула за дверь и сбежала по шаткой деревянной лестнице. На улице она задохнулась от злости и возмущения.

– Зачем? Зачем ты притащил меня сюда? Это же твоя бывшая любовница! Я что, идиотка? Не вижу и не понимаю? А тебе же на все наплевать! И на нее – в том числе. В день ее рождения, между прочим.

Андрей равнодушно пожал плечами.

– Тебе-то что? И чего завелась? Какая любовница? Бред, ей-богу. Ну, ладно, любовница… А какая, в сущности, разница?

Марина быстро пошла к метро, а он семенил за ней, бурча себе под нос:

– Любовница! Бред какой-то. Да и вообще – когда это было.

В тот день они крепко поссорились.

* * *

Зима была нестерпимо морозной, снежной и какой-то бесконечной. Казалось, там, наверху, весну отменили. Ну, или забыли назначить – даже в начале апреля мели метели и совсем не показывалось солнце, которого все так ждали.

Марина вбежала в метро, отряхивая с варежек и воротника снег. И тут ее окликнули. Она подняла глаза и увидела Дениса.

– Встретились, – мрачно констатировал он.

Она рассмеялась.

– Ты, я вижу, страшно этому рад.

– Ну, могла бы и объявиться, – проговорил он. – Так, между прочим. Не один пуд соли вместе съели, матушка.

– А ты? – удивилась она.

– Телефон потерял, – признался Денис. – Да и не до того было. Отец долго болел, а потом… – он помолчал, – а потом умер.

– Прости – сказала Марина.

Денис усмехнулся:

– За что?

Они доехали до центра и зашли в кафе. Погрелись горячим кофе. Потом долго болтали о жизни. Марине было с ним легко и просто – никакого напряга. Видела, что он здорово изменился – повзрослел, что ли. Он рассказал ей, что мать его в себя не пришла, совсем ничего не хочет, почти не встает с дивана и в дальнейшей жизни не видит ровно никакого смысла. С отцом они были так счастливы, что, казалось, так не бывает.

Денис провожать ее не стал – торопился домой. Объяснил, что не хочет оставлять мать надолго. Да и покормить ее надо – одна точно не поест.

– Давай я тебя провожу, – предложила она. Домой идти почему-то совсем расхотелось.

Они доехали до его дома, и он, смущаясь, извинился:

– Прости, что не приглашаю. Ну, не до гостей маме – надеюсь, ты понимаешь.

Марина чмокнула его в щеку.

– Держись! – И сунула ему в руку бумажку со своим телефоном. – Надеюсь, теперь не потеряешь.

Он внимательно посмотрел на нее:

– Теперь – точно нет.

А она подумала: «Какой надежный! Чтобы так к матери… а отношение к матери, как известно…»

* * *

Денис очень нравился Марининой маме. Воспитан, хорош собой, приличная семья. Перспективное образование, замечательный вуз – Архитектурный. Там дураков не держат. И пахать надо – будь здоров! Даже будучи студентом.

– Хороший мальчик, – говорила мать. – Очень хороший мальчик.

– И что? – взрывалась Марина. – Что ты хочешь этим сказать?

– А ничего, – пожимала плечами мать, – только то, что уже сказала. Присмотрись просто – такие парни на дороге не валяются. Перспективный и приличный человек. Ответственный. С таким по жизни не страшно.

– Мы друзья, мам! Если ты этого еще не поняла, – кипятилась дочь. – И как мужчина он меня совершенно не привлекает. Несмотря на его ответственность и перспективность, чувств я к нему никаких не испытываю. Понимаешь? Просто приятель. Попутчик! И замуж я, кстати, тоже пока не собираюсь. Рановато еще. Тебе не кажется?

– Ну, насчет рановато… это как сказать. Я тебя родила в девятнадцать. А насчет чувств… Кто его знает… По сердцу надо выходить замуж или по голове? И попутчик, кстати, это синоним спутника. А спутник – это не так уж плохо. – Мать села за стол и продолжила: – Вот подруги мои… Саша и Лера. Ты все про них знаешь. Сашка, как и я, замуж выскочила очертя голову и по любви. Итог – я одна, и она тоже. Любовь закончилась, как не было. У меня хоть от этой любви дочка осталась. А у нее – пять абортов. То рано, то надо встать на ноги. То кооператив выплачивать, то машину для Юры. А потом оказалось, что у Юры растет сын. Правда, от другой женщины. Той, для которой оказалось «не рано» и не поздно, а в самый раз. И Лерочка. Любила одногруппника. Севка такой был – красавец, глаз не оторвешь. Она по нему сохла три года. И даже почти иссохла. А он… И любил вроде… Но ни в чем себе не отказывал. Она тогда в психушку даже загремела… Говорила, он дотрагивался до меня, и я теряла сознание. В буквальном смысле. А после психушки сказала – все, хорош. С любовью этой… После психушки следующая остановка – кладбище. И от Севки ушла. А потом вышла замуж. Сергей заурядный был, обычный такой… И внешне, и огня в нем никакого. Куда ему до Севки, с его гитарой и остроумием! С его плечами, ростом и синими очами. Мелкий мужичок, сухощавый. Очки на носу. Правда, теперь уже он сознание терял – от Лерочки. Ну, здесь в переносном, разумеется, смысле. Цветы каждый вечер, пирожное «картошка» – две штуки. На большее денег не было. А Лерочка эту «картошку» обожала. Заболела однажды – так он всю ночь ей компрессы менял. И она вспомнила, как Севка ни разу в больницу не пришел. Говорил, больничный дух на него тоску нагоняет. А когда Сережа сварил ей куриный бульон… Тут у нее в голове и перевернулось. И через месяц она за Сережу замуж и вышла. Ну, а как они живут – ты знаешь. И дом полная чаша, и Лерочка по-прежнему королева на троне. Даже еще больше, чем в молодости. Оттого, что он в себя до сих пор прийти не может, что такая царица, как Лерочка, за него вышла. И еще дочку родила. Вот и подумаешь тут… про сердце и голову…

– Мам! – жалобно сказала дочь. – А ты и сама в это веришь? И сама бы так могла, как Лерочка?

Мать ничего не ответила. Только посмотрела на дочку так, что у той зашлось сердце. От любви и… от жалости.

Андрей

В жизни Андрея ничего не менялось. Совсем ничего. Его сценарии по-прежнему возвращались со студий. Рукописи, отосланные в журналы – крупные и не очень, – не возвращались вообще. Там было не принято возвращать забракованные послания.

Он подвизался в детском журнале и рабочей газете при крупном машиностроительном заводе – на это и жил. Скудновато, но уж точно не голодно. На картошку с селедкой и бутылку «Столичной» всегда хватало, равно как на чай, печенье и хлеб с маслом. Варенье поставляла мама. По воскресеньям он ездил к ней обедать. Тогда она пыталась его откормить, а он шутил, что на неделю не хватит. Вместе с пакетом с пирожками и котлетами мать пыталась засунуть ему червонец или пятерку. Он, немея от стыда, начинал кричать, швырял пакет с провизией и хлопал входной дверью.

Господи! Какой бред и стыд! Я, здоровый, почти сорокалетний мужик, еду к матери подхарчиться, и она мне сует мятую пятерку! Вместо того чтобы я привез ей цветы, конфеты, хорошего сыру. Купил ей путевку в Кисловодск, который ей просто необходим. Справил новое зимнее пальто и сапоги. Переклеил наконец драные обои в комнате.

К Ксюше и Ольге он по-прежнему ездил раз в неделю. Видел, что Ольга этим тяготится. И ее добродушный муженек, радостно улыбаясь и протягивая руку для пожатия, видимо, тоже.

Ксюша, абсолютная его копия, росла славной девочкой – послушной, умненькой и спокойной. К нему она относилась доброжелательно, но… Естественно, равнодушно. Впрочем, чему удивляться?

С восторгом рассказывала ему, как «с мамой и папой» ездили кататься на санках.

Уловила, что он поморщился, и, покраснев, взяла его за руку.

«Тонкий ребенок. – подумал он – есть в кого. И жизнь ей это точно не облегчит».

А тут объявилась Жанка. Тараторила в трубку, что собирается сваливать. Всей семьей, разумеется. Жанка, Санька, Жанкин муж-стоматолог и маленькая дочка от этого самого стоматолога.

Звонок, Жанкина торопливость и сбивчивость были понятны – нужно было разрешение на вывоз Саньки. Он, не подумав, сразу сказал:

– Нет. Не может быть и речи. Даже думать не хочу, что я, скорее всего, никогда не увижу своего сына!

Жанка, естественно, взбеленилась.

– А часто ли ты его видишь? И уж на те ли копейки, что ты высылаешь, Санька жрет и снашивает портки?

Тут же вставила про Фиму, нового мужа, который Саньке и то, и се… Лучше родного папаши.

– И вообще, сволочь, не ломай мою жизнь! И Санькину, кстати, тоже. И какое ты имеешь право, черт подери! Знала, что ты гад, но чтобы настолько!..

Жанка в горячке шваркнула трубку – кипела кровь вместе с гневом, хотя понимала отчетливо: от бывшего муженька никуда не деться. А вот выдержки не хватило. Ведь такая сволочь, прости господи! Чтоб ему…

Какие проклятия были в тот вечер посланы на его голову, даже он, отлично знавший бывшую жену, предположить не мог.

А рассудительный стоматолог уговаривал Жанночку «таки помириться».

– Что поделаешь? Все мы от кого-нибудь зависим, мамочка! – журчал он, уплетая третью по счету котлету.

– Хватит жрать! – гаркнула Жанка и шарахнула кухонной дверью.

В спальне (белый Людовик, зависть всех подруг) поревела от унижения в подушку, утерла слезы и твердо сказала:

– Прорвемся! Ну, купим этого гада, в конце концов. Есть, слава богу, на что. Спасибо этому обжоре – Фиме.

А спокойный, как слон, Фима доедал уже четвертую по счету котлету, думая о том, как несказанно ему повезло с женой – и красавица, и умница. А как готовит! Даже его маме Берте Исааковне не проиграет. Да еще и фору даст. Фима выпил кизилового киселя и блаженно улыбнулся. Все замечательно. И уедут они, разумеется. И никто их не остановит. И там, в благословенной Америчке, у них наверняка все сложится хорошо. И дом, и машины. И Жанка будет одета как куколка. Лучше прежнего. Он, Фима, ничего для жены не пожалеет.

Не то что некоторые идиоты, упустившие свое счастье.

* * *

Конечно, осудили все – и мама, и Степка, и даже Ольга, с которой он почему-то, удивляясь сам себе, вдруг неожиданно посоветовался.

Текст был примерно одинаков: «Какое ты имеешь право? Портить и ломать жизнь всем (Жанке, Саньке и всей ее семье). От мальчика ты отвык, да и почти его не растил. Материально они давно от тебя независимы. А Санькино будущее? Перспективы и так далее?»

Короче, неправ везде и всюду. Да, Андрей все понимал. И со всем был согласен – про себя, разумеется. Но что-то не пускало… Глупость, вредность, эгоизм… Тупое упрямство. Или – любовь к мальчику? Спрятанная глубоко в сердце, на самом донышке… Первый ребенок. Сын. Его точная копия. Он хорошо помнил то тактильное ощущение, когда он брал маленького Саньку на руки. Запах его волос, для младенца уморительно и неожиданно густых и темных. Помнил, как держал его «столбиком» после кормления и испытывал абсолютно животное удовольствие и облегчение, когда тот отрыгивал лишний воздух и блаженно закрывал глаза.

Помнил, как чуть не разорвалось сердце, когда он увидел Санькину раздрызганную в клочья кровавую коленку. И как испытывал нестерпимую боль в собственной ноге, когда мазал рану зеленкой и дул на воспаленную кожу.

Разрыв с Жанкой он пережил гораздо тяжелее, чем разрыв с Ольгой. И в глубине души ему казалось, что хулигана Саньку он любит больше, чем милую и послушную Ксюшу. Не оттого, что сын – какая чушь! Просто за Ксюшу он был больше спокоен – девочку не обидят и ею никогда не пренебрегут. Ксюша – центр вселенной и пуп земли. Ей поклоняются как божеству – и мать, и дед с бабкой. В ее настоящем и будущем он был уверен. Ей дадут прекрасное образование, она никогда не будет испытывать нужды – все будет у ее ног.

А Санька… Что еще выкинет его пустоголовая мать? В какие дебри ее занесет, какой ураган закрутит? Кто будет следующий Жанкин избранник? Как он отнесется к Саньке? Жанка беспечна, ленива, жадна до денег, безмерно эгоистична, груба и несентиментальна. Ничего нет дороже ее собственного спокойствия. За сына в бой не вступит и глотку обидчику не перегрызет. Не тот случай.

Впрочем, насчет ее пустоголовости он, вероятно, не прав – вон какого мужика отхватила! Жанкин дантист был в Одессе человеком известным. При деньгах и с весьма определенным будущим. Хотя ум и жизненная хватка – отнюдь не синонимы.

* * *

Жанка тактику изменила – теперь она была вежлива и обходительна. Пыталась купить его тем, что отказывается от алиментов, которые он должен платить сыну до восемнадцати лет. Умоляла, увещевала, упрашивала. Хватило ее, разумеется, ненадолго. Скоро она снова начала орать и скандалить: «Я тебя закажу! – визжала она. – Легче тебя прихлопнуть, чем с тобой связываться!»

Андрей слышал, как дантист оттаскивал ее от телефона, пытаясь усмирить. Жанка орала и на него. Потом звонить перестала. И вдруг – возникла. Сообщила, что в Москве и надо срочно встретиться.

– Сегодня! – жестко уточнила она.

Он усмехнулся:

– Не выйдет. Сегодня – точно не выйдет.

Она снова закипела. Кому отказали, ей? Жанне Васильевне Кац, урожденной Луценко?

– Я здесь с Шуриком, – наконец зло выдавила она.

Он даже не сразу понял, что Шурик – это его Санька.

Через полчаса он примчался на «Кропоткинскую», где бывшая назначила встречу. Первое, что бросилось в глаза, как Санька вырос. Всего-то за год! Даже за те десять месяцев, которые он его не видел. Сын смотрел на него спокойно и равнодушно, дергая мать за руку.

– А зоопарк, мам? Успеем?

Жанка нервничала и срывалась на мальчика.

Еще он отметил, что Жанка еще больше расцвела и похорошела – и впрямь глаз не оторвать. Ни один прохожий мужик, невзирая на возраст, не мог не задержать на ней взгляд – теперь она была настоящая секс-бомба. Крутобедрая, грудастая, с тонкой девической талией и роскошными, по плечи, темными волосами.

«Пропал дантист, – весело подумал Андрей. – И его таки можно понять!»

Пошли в кафе – Саньке мороженое, им кофе. Жанка глотнула и брезгливо поморщилась.

– Хавно!

– В Америке подадут лучше, – кивнул он.

– Не сомневайся, – парировала Жанка.

Санька, съев мороженое, снова заныл про зоопарк.

Андрей предложил Жанке, что сходит с сыном сам. Та обрадовалась.

– А я тогда в ГУМ или в ЦУМ смотаюсь!

На том и порешили.

В зоопарке он взял мальчика за руку и почувствовал, как заныло сердце. Они бродили по закоулкам, пили газировку, снова ели мороженое, сидели на лавочке.

– Пап! – вдруг сказал Санька. – А ты меня почему в Америку не пускаешь?

Он вздрогнул и спросил:

– А ты туда хочешь?

Мальчик кивнул.

– Фима говорит, там здорово. Машины классные. Небоскребы – до небес! Ну и вообще, – смутился он.

– А Фима? – дрогнувшим голосом спросил он. – Как он с тобой?

Санька пожал плечом.

– Нормально. Фима хороший. Не кричит, как мама. Шуточки отпускает. Веселится. Мама говорит, как придурок.

«Еще один весельчак, – подумал Андрей, – везет Жанке на шутников».

– Значит, хочешь в Америку, – вздохнул он.

Санька кивнул.

– А потом ты приедешь. Да, пап?

– Как сложится, – ответил он, – чего в жизни не бывает!

С Жанкой встретились у метро.

– Бумаги с тобой? – спросил он.

Она раскрыла глаза, сглотнула слюну и кивнула.

Когда на скамейке, подложив под формуляр журнал, Андрей размашисто ставил свою подпись, бывшая жена внимательно, не дыша, следила за каждым его движением и, наконец увидев, что все готово, облегченно вздохнула.

– Ну и славненько. И делов-то! А ведь нервов мне помотал… – Глаза ее снова вспыхнули недобрым огнем. – К тому же у тебя ведь тут дочка остается, – торопливо добавила она, деловито запихивая бумаги в сумку.

– Господи, какая же ты дура! – почти простонал Андрей.

Он крепко прижал к себе сына и быстро пошел прочь. Потому что… Потому что все это было невыносимо.

Марина

А потом случилась еще одна трагедия – мать Дениса покончила с собой. Выпила горсть снотворного. Не смогла жить без мужа…

Без мужа не смогла, а оставить сиротой сына…

Марина была теперь с Денисом ежедневно – из института сразу к нему. Он был почти безучастен – отвечал машинально, подолгу сидел на стуле и смотрел перед собой. Она приносила продукты, варила какую-то несложную еду, пыталась его накормить. Он машинально съедал, не замечая вкуса, благодарил и просил ее уехать домой. Она оставалась ночевать – было страшно оставить его одного в пустой квартире, ложилась на диване в кабинете отца и видела, что на кухне почти всю ночь горит свет. Это означало, что он опять не ложился. Утром она видела на столе пустую бутылку от коньяка или водки и полную пепельницу окурков.

Денис спал на диване не раздеваясь, и на лице его были такие страдание и мука, что Марине становилось физически больно. И еще отчего-то очень страшно…

Однажды ночью она не выдержала и вышла на кухню. Он сидел за столом и плакал, уронив голову на руки.

Она подошла к нему и прижала его голову к своей груди.

– Не уходи, – попросил он, – пожалуйста, не уходи. Я понимаю, как я тебя достал. И что ты со мной возишься, как с малым дитем? И какого черта тебе все это надо? Да и кто я тебе? Никто. Так – приятель, – усмехнулся он, – дружок по автостопу.

Она покачала головой.

– Не дружок, а попутчик, – поправила она. – А мама говорит, что попутчик – это совсем немало. Попутчик – это почти спутник. Если получится.

Она взяла его за руки и повела в комнату.

Через месяц они расписались.

* * *

Жизнь, собственно, особенно не изменилась. Теперь они жили у Дениса и так же ходили в институт, встречаясь по вечерам после занятий.

Он сразу воспрял духом, и из него образовался отменный добытчик – радуясь как дитя, он притаскивал из магазина то курицу, то сосиски и пытался к ее приходу приготовить ужин.

В воскресенье они убирали квартиру, стирали, гладили, готовили ужин – что-нибудь с претензией на изыск, например, мясо по-польски с сыром и луком, пекли кекс или незатейливую шарлотку.

Иногда приезжала ее мать, гордо именуемая отныне тещей. И это превращалось в настоящий семейный ужин – с долгими и подробными разговорами про общие и личные проблемы, устройство быта или планы на будущее.

Мать тоже повеселела и как-то расцвела, почувствовав свободу и покой.

– Ничего не готовлю, Маринка! – словно оправдывалась она. – Ни черта не делаю. В первый раз в жизни. Приду с работы, попью чайку с тортиком и к телевизору. Или с книжечкой на диван. Райская жизнь! – умилялась она.

За дочь она была спокойна – ничто не предвещало плохого. Видела, что Марина довольна. Прошли нервозность и тревожность. С мужем отношения ровные. Наверное, это и хорошо…

В конце концов, семейная жизнь – это не котел с кипящими страстями, а ровные, пусть однообразные и довольно мещанские будни. Ужин, тихие разговоры, обсуждение общих проблем. Планы и мечты. Обычная человеческая жизнь, ценнее и дороже которой нет.

Бог с ними, со страстями. Ну их к лешему! Надо учиться жить с умом и пусть даже с расчетом.

Дочь нашла положительного и перспективного человека с квартирой в центре. И еще – уважение и любовь. В зяте мать почему-то не сомневалась. Да и как можно не полюбить ее Марину?

А про то, что в душе у дочери, старалась не думать.

Ведь все хорошо, правда?

* * *

И было действительно все хорошо. Вот ничего не сказать и не отыскать плохого! Марина с Денисом не ругались и даже почти не спорили. Найти общий язык было не трудно.

Она уже стала привыкать к чужой и просторной квартире с высокими потолками, так непривычными ей.

Даже вполне уловимый запах беды и трагедии, казалось, почти выветрился, вытравился из этого дома.

В доме стали появляться люди – друзья Дениса. И о них тоже нельзя было сказать ничего дурного. Марина резала винегрет, пекла блины, накрывала стол скатертью, и ей казалось, что все это – настоящая семейная жизнь.

Только иногда, крайне редко, она вдруг замирала и на секунду останавливалась. В голове возникал непонятный вопрос: «А что я здесь делаю? По какому праву я здесь ем, сплю, хозяйничаю? Что делаю я рядом с этим человеком? Близким, почти понятным, даже почти родным? А вот любимым ли… Я называюсь его женой, варю ему по утрам кофе, глажу его рубашки. Сплю у него на плече. Целую его, когда он приходит домой. Но… Люблю ли я его?… И весь этот наш брак и наша семейная жизнь… Какая-то случайная, поспешная, что ли… Нелепая… Одна, задыхаясь от одиночества, пожалела. Другой задыхался от одиночества и позволил себя пожалеть… Просто так сложилось – и все. Совпало. Он один, и я одна. И оба с разбитыми сердцами. Попутчики… А вот спутники ли? И должно ли было все это сложиться и совпасть?»

Иногда, исподволь наблюдая за мужем, она видела его растерянный и потерянный взгляд.

Любит ли он ее? Вроде бы и сомневаться грех… От него – ничего плохого. Одно хорошее. А может, это просто – благодарность? За то, что она оставила его жить на белом свете?

Осенью, на последнем курсе, Марина поняла, что беременна. Радость была всеобщая – и муж, и мама – все были искренне счастливы. И тогда она подумала: «Значит, все правильно. Так тому и быть». Потому что, если бы все это было неправильно, вряд ли такое бы с ними случилось. Вот такая наивная девочка двадцати двух лет. Смешно, ей-богу.

* * *

Что будет с дипломом и с распределением, Марина старалась не думать. Да и мама успокаивала: «Помогу, перейду на полставки, словом, не брошу, не сомневайся, справимся».

Поговаривали даже о том, чтобы на первых порах мама переехала к ним. Квартира огромная, всем места хватит. Ходила Марина тяжело – токсикоз, обычно мучающий беременную женщину первые три месяца, продолжался почти полгода. Марина скисла, приуныла и совсем потеряла интерес к жизни. Муж особой поддержки не выказывал, иногда, впрочем, попрекая Марину в унынии.

А мама… Ну, тут вообще – чудеса. Неожиданные, прямо сказать.

Людмила Петровна перед дочкиными родами и предстоящими хлопотами решила себя побаловать и съездить в туристическую поездку в ГДР. Берлин, Дрезден, Росток.

Денег скопила и, оправдываясь, объяснила, что едет за приданым – ползуночки, пинеточки, костюмчики и прочая необходимая и приятная мелочь, которой у нас днем с огнем, знаете ли… И – ту-ту, в дальний путь на целых десять дней.

А вернувшись, повела себя довольно странно – объявилась только дней через пять, смущенная, беспокойная и непривычно неловкая, – то чашку уронит, то вазу локтем заденет. Марина даже спросила – все в порядке, мамуль?

Мать покраснела и отвела глаза, залепетав что-то невразумительное.

И так продолжалось довольно долго – постоянно находились причины, почему она не может заезжать так часто, как прежде, по телефону говорила отрывисто и коротко, точно куда-то спеша. Покрасила в невообразимый рыжий цвет волосы, надела джинсы и встала на каблуки.

Денис усмехался, глядя на растерянность жены.

– Ты что, дурочка? У Люси роман.

Марина негодующе отвергала его предположения и злилась – на мужа и мать. Не до фокусов сейчас и не до глупых шуток.

А оказалось все именно так. В поездке Людмила Петровна, по-домашнему Люся, – кто бы мог подумать! – закрутила роман с одиноким мужчиной, вдовцом, которого верные друзья отправили «передохнуть и прийти в себя» после долгой и мучительной болезни любимой жены, ее неравной борьбы со смертью.

Валерий Григорьевич, представительный и успешный мужчина пятидесяти лет, заведующий лабораторией, владелец трехкомнатной квартиры, машины и дачи, лакомый кусок для всех одиноких женщин института, с нетерпением ожидавших его выхода на работу (вот вернется, оклемается, и тут уж мы!..), совсем не рассчитывал ни на какие отношения – даже на легкую интрижку, не говоря о романе.

В Германию поехал без особой охоты, скорее чтобы отстали друзья и сын с невесткой. В сердце оставалась легкая грусть – жена болела давно, надежд врачи не оставляли, и страдания ее были так мучительны, что гуманнее было пожелать ей скорейшего избавления от них. Валерий Григорьевич, будучи человеком, безусловно, достойным, свой долг выполнил сполна – лучшие врачи, лучшие лекарства, лучшие сиделки. К жене он долгие годы болезни относился как к ребенку, родственнице, сестре. Женщиной она, увы, быть для него уже давно перестала. Что поделаешь, такова жестокая и несправедливая жизнь…

Проводив свою Ниночку в последний путь, он облегченно вздохнул – за нее, не за себя. За годы, когда в их доме поселилась беда, он ни разу не дал почувствовать жене, что она его раздражает или заживает его жизнь. И ни разу – в этом он был уверен – она не поняла, что возвратился он от другой женщины. А такое, разумеется, бывало. Но! Ровно в семь вечера, кровь из носу, он открывал входную дверь и громко оповещал из коридора, что прибыл. Женщины в его жизни были случайны и мимолетны – любой роман или серьезные отношения казались ему кощунственными и невозможными. О женитьбе после смерти жены он и не думал. А уж о том, что приведет в дом, на Ниночкино место, новую хозяйку, не могло быть и речи.

На высокую и не по годам стройную женщину с легкими вьющимися волосами он обратил внимание в Дрезденской галерее. Она долго стояла перед знаменитой «Шоколадницей» Лиотара, и на лице ее была легкая грусть и умиление.

Она вздрогнула, когда экскурсовод ее громко окликнула, и, словно сбросив оцепенение, быстро нагнала уходящую группу.

Потом, на обеде в маленьком и не по-советски симпатичном ресторанчике, где все набросились на сосиски и пиво, Валерий Григорьевич увидел, как незнакомка рассеянно ковыряет вилкой в тарелке и не реагирует на дурацкие хохмы лысого и пузатого весельчака, взявшего на себя роль группового массовика-затейника и решившего, что без его прибауток все определенно заскучают.

Объявили свободное время, и все рванули в магазины. Она всеобщему порыву не поддалась, а пошла спокойно и медленно, с интересом разглядывая окружающие дома. Получилось, что они оказались рядом, и Валерий Григорьевич поинтересовался, не против ли она, что он ее сопровождает. Она мило улыбнулась.

– Нет, что вы. Напротив, я рада. Главное – что сгинули те! – кивнула она вслед быстро удаляющейся группе во главе с балагуром, давшим ей трехчасовой передых.

Они посмеялись и пошли… куда глядят глаза. Оживилась она только у магазина с детскими товарами. Извиняясь, сказала, что зайти ей «необходимо». Там она совсем растерялась, засуетилась и раскраснелась. Хватая то костюмчик, то курточку, подсчитывала в уме деньги, разочарованно возвращала вещичку на вешалку. Наконец покупки были совершены, они облегченно вздохнули и вышли на уличную прохладу.

Валерий Григорьевич предложил новой знакомой зайти куда-нибудь, выпить кофе и прийти в себя. Она, явно смущаясь, робко зашла в кафе, и, когда он открыл меню с яркими картинками и предложил ей выбрать пирожное, залилась краской и принялась отчаянно отказываться.

Он понял, что дискуссия бесполезна, и на свой вкус выбрал нечто высокое, пышное, украшенное взбитыми сливками и цукатами. Оказалось – мороженое.

Когда официантка водрузила «мороженую башню» на стол, его новая знакомая рассмеялась и сказала, что есть это нельзя – только любоваться. И все же съели, разделив пополам. Одному такое не одолеть.

И в те минуты, когда они осторожно, каждый со своей стороны, рушили пышность десерта, он вдруг подумал, что с этой женщиной готов разделить не только порцию мороженого, но и, наверное, всю оставшуюся жизнь…

Теперь, в автобусе, они садились рядом и кожей ощущали, как прожигают их недобрые или, в лучшем случае, очень удивленные взгляды. В самолете уселись тоже, разумеется, вместе, и на втором часу полета Валерий Григорьевич, робея, словно мальчишка, осторожно взял ее за руку. Людмила Петровна сначала вспыхнула, потом побледнела, но руку не отняла.

В Москве он поймал такси и довез ее до дома. Они молча сидели на заднем сиденье и снова не разнимали рук. Он проводил Людмилу Петровну до двери, поставил чемодан и поцеловал в щеку. Зайти она не пригласила, и Валерий Григорьевич почему-то очень этому обрадовался.

Приехав домой, он, словно мальчишка, не мог найти себе места, слонялся по квартире, лег спать, не уснул, снова полночи мотался, выпил полстакана коньяку и наконец угомонился. Утром, проснувшись, впервые за много лет почувствовал себя молодым и сильным, готовым к любым треволнениям и испытаниям. Впрочем, испытаний достаточно. Хватит. Теперь – только волнения и только томительные и прекрасные, отвечающие за сердечную область.

Людмила Петровна тоже в ту ночь не спала. Лежала в постели, вытянувшись в струнку, и, не мигая, смотрела в потолок, на котором вспыхивали узкие всполохи света от проезжающих ночных машин. От того, что произошло в ее жизни, пусть даже у этого не будет дальнейшего продолжения, было так светло и тревожно на сердце, словно она получила неожиданный дорогущий подарок, на который и вовсе не рассчитывала. То, что случилось с ними, ее ошеломило. Она! Еще способна! Такое еще возможно! Эти несколько дней счастья. Ощущения, что она испытала. Только от прикосновения его руки. Оттого, что он рядом. За что ей это? Когда жизнь практически уже кончена – женская жизнь. Скоро, совсем скоро, она станет бабушкой. Разве такое возможно? Она должна жить жизнью дочери и для дочери. И еще – для младенца. А тут… Что она задумала, господи? О чем размечталась? Думать надо о пеленках, сосках и молочной кухне.

Ее жизнь ей не принадлежит. И как она могла об этом забыть? Ей почти сорок четыре. И что она себе напридумывала? Стыдно, ей-богу! Вот если он позвонит… Завтра, ну, или когда-нибудь… Она ему скажет… Или просто не возьмет трубку.

Хотя вряд ли он позвонит – завтра или когда-нибудь…

Назавтра он не позвонил – точнее, телефонного звонка не было. А был звонок в дверь – робкий, короткий, еле услышишь. Но Люся услышала и дверь открыла. На пороге стоял Валерий Григорьевич, держа в руках букет белых лилий. Он смотрел на нее испуганными глазами, словно опасаясь, что сейчас его непременно прогонят. Раз и навсегда.

Она прикрыла глаза, прислонилась к дверному косяку и поняла, что пропала. И еще – что все будет хорошо! А он, будучи, как все мужчины, особенно влюбленные, не слишком догадлив, вконец испугался и расстроился, абсолютно ничего не поняв. Кроме одного – любви все возрасты покорны. Потому что очень сильно забилось сердце. Так сильно, что даже почти заболело. И виной всему этому была эта хрупкая женщина в просторном уютном синем халате, с девичьим хвостом на затылке и в смешных, просто потешных, каких-то «курносых» оранжевых домашних тапочках.

Больше они с того дня не расставались. И пока об этом не знали их близкие – ни ее дочь, ни его сыновья.

Отчего-то им было неловко. Смешные все-таки существа эти люди!

* * *

Всю беременность Марина думала – только бы скорее! Скорее бы закончилось это дурацкое состояние «тюлень в спячке». Понятно, что в спячку впадает медведь. Но даже косолапый теперь казался ей верхом изящества. Она именно тюлень. Лежать бы весь день на боку, не переворачиваясь, и… Грустить, между прочим. О том, что жизнь практически кончилась, так особенно и не порадовав. А дальше будет еще грустнее… Ей было немного стыдно за свои мысли – разве может так рассуждать будущая мать? Это же нонсенс какой-то. Но… Именно так и было. В женской консультации она наблюдала за беременными – те плыли по коридору с каким-то неземным остановившимся взглядом – внутрь себя, и на губах их блуждала странная, с какой-то сумасшедшинкой, тихая загадочная улыбка.

Еще была обида на мать. Совсем ума лишилась! То одно, то другое. Вечно придумывает какие-то дурацкие причины, чтобы не приехать. Может, климакс? После сорока бабы, говорят, совсем с ума съезжают. Она так обиделась, что даже перестала вообще звонить матери. И ничего себе – та тоже не проявлялась несколько дней. А потом позвонила – коротенько так, на три слова:

– Все нормально, Мариш? Новостей никаких?

Марина от обиды аж задохнулась:

– Ну какие у нас новости, мам? Это у тебя, видимо, жизнь бьет ключом!

Людмила Петровна глупо захихикала и пожелала дочери спокойной ночи. И это в три часа дня!

Марина обижалась и на мужа – невнимателен, может нахамить, она его раздражает, и это очень заметно. Все понятно – беременная женщина все воспринимает трагично. Даже то, что трагичным вовсе и не является. Это азбука, и про это написано в куче журналов и книг.

И все же… Именно там написано и другое – что окружающие, особенно близкие родственники, должны быть с беременной особенно нежны, предупредительны, тактичны и терпеливы. И это тоже азбука.

«А буду ли я его любить?» – испуганно думала она про ребенка. Пока – никаких чувств. Вот совершенно никаких. А как, интересно, у других? И спросить-то не у кого… Близкие подружки еще в свободном полете. С маман разговаривать бесполезно – она в астрале.

Ну, не подойдешь же к мамашкам с колясками, сюсюкающим с блаженными улыбками, не спросишь: «А вы когда полюбили своего ребенка? Еще в утробе или чуть позже?» И у товарок в консультации не спросишь, тоже решат – отмороженная.

Ночами Марина прислушивалась к себе – клала руку на живот, слушала, как малыш толкается и шевелится внутри, словно рыбка в аквариуме. И опять – ничего… Она даже стала бояться – а вдруг у нее какая-то патология сознания? Вдруг она вообще никогда…

Ну, есть же матери-кукушки. Немного, но есть! И ей становилось страшно.

* * *

Ночью отошли воды. Марина начала кричать и плакать. Денис, стиснув зубы (от раздражения?), вызвал такси и отвез ее в роддом. К утру она родила. И когда ей показали девочку, крошечную, ярко-красную, сморщенную, как засохший мандарин, она вдруг разрыдалась такими бурными и светлыми слезами, что испугались даже видавшие виды акушерки. А одна, лет пятидесяти, хмурая и очень строгая, вдруг улыбнулась и, вздохнув, сказала: «Еще наплачешься, девка. Слезы-то побереги. Жизнь впереди, ох, долгая!»

Ночью она не спала – ждала утра, когда привезут малышей на кормление. Это было волнительнее первого свидания. Точнее, это и было их первое свидание – ее и дочери. И она, вскочив в пять утра – молодые матери еще пребывали в глубоком и наконец спокойном послеродовом сне, – умылась, почистила зубы и заплела волосы в косу. А когда медсестричка положила на ее кровать малышку, снова подступили слезы и перехватило дыхание – от умиления, восторга, любви… Такой любви, что сдавило горло. И сомнения, так мучившие ее всю беременность, наконец отступили.

Мать писала смешные записки, что совсем на нее было непохоже, пытаясь, видимо, развеселить и поддержать дочь. А муж писал записки короткие и сдержанные: «Поздравляю, спасибо, умница».

А встречали ее у роддома трое: муж – с букетом банальных гвоздик, развеселая маман и… представительный и довольно симпатичный мужчина, очень смущенный, державшийся чуть в стороне – и представленный как новоиспеченный муж Людмилы Петровны.

Денис скривился, а Марине было все равно – ее занимала только дочка, от которой она не могла отвести глаз. Ее девочка, ее малышка. Главный человек в ее жизни. А на остальных наплевать! На мужа, не ставшего ни на минуту роднее – даже после рождения дочки. На заполошную и очень счастливую мамашу, даже не пытающуюся этого скрыть. И на этого нового знакомца – приятного, кстати, и, кажется, в отличие от маман, вполне вменяемого.

Дома, обнаружив отсутствие всего – начиная с кроватки, коляски, приданого и праздничного обеда, видя растерянность и дрожащие от обиды губы молодой матери, новоиспеченный муж матери укоризненно посмотрел на жену и покачал головой:

– Ох, Люда, Люда…

Дениса он взглядом даже не удостоил. Быстро одевшись, вышел из квартиры и возник снова через пару часов, ввезя в дом коляску, упаковку с деревянной кроваткой, сумку с ползунками и пеленками и, что самое смешное и трогательное, картонную коробку из ресторана, в которую были тщательно и с любовью упакованы переложенные бумагой (чтобы не остыло) шашлык, еще теплые лепешки с сыром и без, курица в ореховом соусе, тушенные с чесноком баклажаны и даже кусочки торта, проложенные салфеткой и все же слегка покалеченные и примятые, со сбившимися набок шоколадными украшениями.

Он строго посмотрел на мать, твердо сказал:

– Люда! – и кивнул на коробку.

Мать все поняла, покраснела и бросилась на кухню – разбирать всю эту сказочную вкусноту и накрывать на стол.

Потом был быстрый кивок в сторону молодого отца, и закипела работа. Была собрана кроватка, разложены пеленки и бутылочки, расставлены пузырьки с марганцовкой, зеленкой, детским кремом и укропной водой.

– Ну, вы даете! – с восторгом выдохнула Марина.

– Опыт, девочка, сын ошибок трудных… У меня ведь два внука. И очень бестолковая невестка, – тяжело и грустно вздохнул он.

Маминого мужа, Валерочку, она тогда полюбила сразу и навсегда, грустно отметив, что жизненная несправедливость еще раз явила себя во всей красе – везет совсем не тем, которым повезти должно и обязано. Мать, конечно, человек родной и любимый, но… Росомаха – не приведи господи! А вот повезло так повезло, нечего сказать. И это при нынешнем-то дефиците мужиков любого возраста. Не говоря уже про людей зрелых и жизнью пообтертых.

Судьба! Та, что и на печке найдет!

Девочка, названная Юлькой, оказалась беспокойной – ночи были бессонными и словно в тумане. Денис раздражался, хватал подушку и уходил спать в соседнюю комнату: «Мне завтра на работу, а ты можешь дрыхнуть хоть целый день».

Дрыхнуть! Насмешил. Не было и получаса, чтобы приклонить голову. Марина моталась, словно сомнамбула, – все на автомате, голова ничего не соображала, руки дрожали, как у пьяницы, подкашивались колени.

Хотелось одного – спать, спать и спать. Вот лечь в кровать, рухнуть и… провалиться в счастье. И чтобы сутки или двое… Не слышать детского плача и не думать о том, что надо вскочить, развести и подогреть смесь и поменять пеленки.

Иногда снова наваливалась апатия: неужели это никогда не кончится? Неужели она никогда больше не будет принадлежать себе? Не сделает прическу, маникюр… Не наденет красивое платье. Не сядет в ресторане за столик, где свет такой мягкий и приглушенный, и ее спутник (почему-то представлялось, что это вовсе не Денис) не будет смотреть на нее нежно и с интересом, который может вызвать только молодая, очень красивая и желанная женщина.

Людмила Петровна приезжала раз в неделю, и то, как предполагала Марина, по настоянию Валерочки. Он заезжал за ней после работы, обязательно поднимался в квартиру, тетешкался с Юлькой и приносил несколько пакетов с провизией и подарками для внучки – именно так он называл Маринину дочь.

Мать помогала бестолково – крутилась под ногами, проливала суп и колотила тарелки. Марина раздражалась:

– Ты, мам, как во сне или в глубоком обмороке.

А мать по-прежнему словно пребывала на другой планете. Только когда появлялся на пороге «Валерочка», она по-прежнему вспыхивала, как девочка, и сразу хорошела лицом.

Радость за мать, конечно, была. Но и раздражение никуда не делось. «Лучше бы не приезжала вовсе», – думала Марина, выметая из-под стола осколки разбитой тарелки или чашки.

Денис с дочкой был довольно сдержан и на Маринины просьбы «погулять с ребенком хотя бы в выходные», чтобы она могла приложиться к подушке на час или полтора, слышала всегда одно: «А я не устал? Я, между прочим, всю неделю работал!» И, громко хлопнув дверью, он уходил в свою комнату. Конечно, начались скандалы. Напряжение росло не по дням, а по часам. Однажды Марина бросила:

– А я и не знала, что ты такая сволочь!

Денис, сузив глаза, спокойно ответил:

– А что ты хотела? Пламенной любви? Помнится, речь о ней никогда и не шла – ни с твоей, ни с моей стороны. Или я что-то путаю? Да и вообще, – он брезгливо поморщился, – этот наш с тобой брак, знаешь ли… Чушь какая-то и хрень на постном масле.

– А Юлька? – закричала Марина. – Тоже чушь собачья и хрень?

Не разговаривали три недели. Марина ничего не просила – сама ходила в аптеку и за хлебом. Продукты, слава богу, по-прежнему подкидывал Валерочка.

Ах, если бы она могла уйти! Подхватив Юльку, бросив в коляску свои и дочкины тряпки. Вот только куда? Валерочка жил у Людмилы Петровны, оставив свою квартиру младшему сыну, у которого родился уже третий ребенок.

Нет, можно было, конечно, поставить условия им с матерью… Но, что называется, язык не поворачивался. Марина помнила все то добро, что сделал и продолжал делать мамин муж. И еще понимала – если что, рассчитывать она может только на него. Уж не на Дениса – определенно.

* * *

В девяностых Денис, как, впрочем, и все или почти все, решил зарабатывать деньги. И, к большому удивлению Марины, это у него здорово получалось. Теперь он снимал офис (комнатушка в здании проектного института, огромного, с бестолково длинными и холодными коридорами), где сидели он, его единственный сотрудник и секретарша Светлана – молоденькая приезжая деваха с боевым раскрасом североамериканских индейцев на смазливом личике.

Она неторопливо снимала трубку и важно, в нос, говорила:

– Компания «Феникс», чем могу быть полезна?

Все это было смешно, но компания «Феникс» могла быть полезна по многим вопросам. Например, можно было партиями закупить вертолеты или колготки. А также теплые куртки американских ВМС и женские прокладки.

Спустя полтора года Денис снял офис побольше, сменил секретаршу на более толковую, расторопную и длинноногую и одновременно поменял машину – вместо старых «Жигулей» пересел в не более свежую, но достойную «БМВ», почувствовав себя настоящим и успешным бизнесменом.

То, что муженек загулял, Марина поняла быстро – возвращения под утро и подшофе, пустые и злые глаза, раздражение, упреки, переходящие в скандалы. А однажды он замахнулся…

Она, белая от ненависти, совсем не испугавшись, схватила кухонный нож и прошипела:

– Только посмей!

Он быстро все понял и, мотнув, как бык, головой, убрался к себе.

Больше такого не повторялось, но… Жизнь ее от этого краше не стала. Ужасна была ее жизнь. Ужасна и, казалось, абсолютно беспросветна…

Людмила Петровна старалась не замечать Марининого настроения – так было проще. А когда дочь однажды, не выдержав, попрекнула ее, расплакалась и даже обиделась:

– Ну неужели я не имею права на счастье? Ты только вспомни, сколько лет у меня не было ничего, кроме одиночества и отчаяния. И вот, когда мне так несказанно повезло, ты, моя дочь, упрекаешь меня и осуждаешь!

Ладно, все. Так, значит, так. Значит, такая судьба – что поделаешь. В конце концов, есть Юлька и есть здоровье. Хотя при таких нервах смешно говорить о здоровье. И еще она поняла, что деньги, которые ей швырял на пол пьяный муж, она больше не возьмет. Никогда. Лучше пойдет мыть полы в подъезде. Или просить милостыню у метро.

А вообще, когда она слышала пьяный храп из соседней комнаты, ей казалось, что она в западне, из которой нет выхода. Там – счастливая до дурости мать, здесь – вечно пьяный хам, швыряющий шальные деньги направо и налево. И выхода нет.

А однажды, когда поздно вечером позвонил муженек и под крики пьяных же девок сообщил ей, что он в сауне и чтобы она поджарила мясо к его приезду, она, слушая невообразимые визги и базарный мат, поняла, что это – край. Конец, пропасть, бездна, тухлая черная яма. И если она из нее не выберется, то погибнет. Вместе с дочерью, кстати. А пока она продумывала пути отступления, готовя разговор с Валерочкой (мать по-прежнему была далека от реалий), подумывала даже о том, чтобы куда-нибудь уехать – далеко-далеко, например, в глухую деревню где-нибудь за Уралом, снять там угол у доброй старушки и пойти работать, скажем, в школу или в детский сад, милый муженек влип в дикую историю, вполне характерную, впрочем, для тех безумных лет.

Все – и новая машина, огромный блестящий, похожий на гигантскую акулу черный джип, и офис, уже тоже, кстати, огромный, уставленный добротной дубовой и кожаной мебелью, и сам, собственно, бизнес, в котором Марина ничего не понимала и понять не старалась, – все это «великолепие», весь этот непременный антураж успешного человека накрылся медным тазом и был отобран за долги – тоже вполне обычная, рядовая история. В список отобранных и любимых мужниных игрушек вошла еще и квартира.

И был обозначен срок – два месяца, а не то…

Что означает это «не то», Марина уточнять не стала – слишком жалок был ее супруг, трезвый и притихший, сидящий напротив нее на кухне и жалобно излагающий всю эту историю.

– Ясно, – сказала Марина. – Дальнейшие действия?

– Чьи? – испуганно спросил он.

– Твои, – усмехнулась она. – Я-то какое имею ко всему этому отношение?

– Ты – моя жена, – всхлипнул он.

Марина расхохоталась.

– Ну, ты, братец, вспомнил! Может, еще и про дочку вспомнишь заодно? И вообще, чего, интересно, ты от меня ждешь? Сопли вытирать тебе я точно не буду. Попроси своих подружек из сауны. Или секретаршу. Как ее, кажется, Нонна?

– Прости, – сказал Денис и заплакал.

– Бог простит, – ответила Марина и вышла из комнаты.

Огромную родительскую квартиру продали быстро и довольно дорого – жилье в тихом центре и в старых домах наконец оценили. Квартиру, кстати, купил «бизнесмен из Ташкента» – так обозначил себя восточный человек средних лет.

Денег хватило на крошечную двушку в пятиэтажке на окраине.

Денис сидел дома, вздрагивая от каждого звука или телефонного звонка. Заглядывал Марине в глаза и обещал «что-нибудь придумать».

– С твоей-то фантазией! – усмехалась она.

Если бы не Валерочка, они бы тогда точно пропали.

И все же надо было как-то жить дальше.

Юлька пошла в сад, а Марина устроилась на работу. Денис, как ни странно, вдруг обнаружил в себе таланты «домохозяина». Убирал квартиру, стирал белье, водил Юльку в сад и даже вполне сносно готовил.

Жили по-прежнему как соседи, только без пьянок и скандалов. Муж, чувствуя вину (значит, остатки совести сохранились), был тише воды ниже травы.

Марина приходила с работы, молча съедала ужин, убирала посуду в раковину и уходила к себе в комнату. Муж с дочкой смотрели мультики или читали книжки. А она, вытянув усталые ноги, смотрела в потолок и думала о том, что жизнь ее, в сущности, изменилась мало. Так же пусто было внутри, в душе и на сердце, словно в голой степи, где гуляют холодные и злые ветры – так же одиноко и безнадежно.

И даже почти уже ничего не хотелось… Ни любви, ни счастья – ну, нет и не надо. Черт с вами.

Только усталость… Лечь бы и… Ни о чем не думать. Ни о чем и ни о ком. И о себе в том числе.

Значит, такая судьба. Ползу по жизни на брюхе – ну и ладно.

Однажды этот дурень мириться пришел – так и сказал: «мириться». Марина рассмеялась:

– А мы с тобой и не ссорились вроде.

И из комнаты его прогнала.

Болван! Думает, вот поноет сейчас снова, вымоет пол и… Снова они обретут любовь и счастье.

Которых, кстати, никогда и не было.

Андрей

Жизнь в новых реалиях казалась Андрею безумной и непостижимой. Люди словно сошли с ума, бросившись в какие-то немыслимые авантюры, в сумасшедший забег за наживой, стремлением отхватить кусок еще больше, еще жирнее, еще сочнее.

Даже те, про кого он никогда бы не подумал. Ему, кстати, тоже было предложено – в офис, за компьютер, за телефон. Пейджер – непременно. Как символ успеха. Он недоумевал – где я и где тот пейджер? И все, что прилагается. Какая торговля, о чем вы, ребята?

А они, представьте, покупали иностранные машины, надевали итальянские костюмы и узкие блестящие туфли. Обедали и ужинали в ресторанах, небрежно заказывая черную икру и омаров, запивая все это непременно французским коньяком и дорогим вином. Они – бывшие доктора наук, сбежавшие из гулких коридоров полупустых институтов, скромные инженеры, прежде перехватывавшие трешку до зарплаты, свободные и гордые художники – писатели и режиссеры. Правда, некоторые довольно быстро сходили с дистанции или были сняты с пробега против воли – хорошо, если без потерь.

Многие бросали «старых» жен и обзаводились одинаковыми, словно клонированными, блондинками с тонкими и бесконечными ногами, капризно надувающими и без того надутые губы, гундосящими с одинаковой интонацией: «Папуль, хочу новую шубку или салат с рукколой…»

Ко всему этому покупались огромные квартиры, в которых бродило эхо и делались сумасшедшие ремонты с непременными джакузи, посудомоечными машинами, наборным «дворцовым» паркетом, необъятными гардеробными и спальней с выходом в собственный, «хозяйский», сортир.

А отдыхать теперь было принято… Такие названия, что можно было сразу рехнуться! Ну, кто мог представить себя лежащим на берегу океана или Эгейского моря? Сейшелы, Багамы, Канары… А за шмотками – в Европу. Милан, Лондон, Дюссельдорф…

И разговоры велись теперь такие, что начинало тошнить в первые же пятнадцать минут: авизо, платежки, черный нал.

И это были те люди, которые совсем недавно пили родную «Пшеничную» и крымский портвейн, закусывали «Российским» и «Докторской» с горбушечкой «Бородинского», рвались в «Современник» и в зал Чайковского – на самые дешевые места. Отстаивали пятичасовые очереди в Пушкинский и радовались как малые дети, урвав «с рук и по случаю» уже кем-то прилично поношенные «Левиса» и чешские «Цебо». И жен своих «старых» тогда еще любили и боготворили, и сидеть на тесных кухнях могли до утра, и читали стихи, перебивая друг друга, и передавали перепечатанного Солженицына, Булгакова и Мандельштама только своим, близким. Потому что опасно для жизни – все помнили, где живут.

Всем вечно не хватало денег, но все все-таки в августе уезжали на море, Азовское или Черное, снимали для детей дачи – комнатка и терраска, электроплитка, удобства во дворе. Ну и черт с ним, что дожди – дети на воздухе, а мы в субботу пулечку под пивко с таранькой и, если повезет, шашлычок. Если достанем мясо. И еще – гитара. Старенькая, облезлая… А пелось под нее… Хорошо под нее пелось. Про всю нашу жизнь.

И еще все ходили друг к другу в гости… Как хорошо мы плохо жили, господи!

Сейчас это стало не то что немодным – это стало почти неприличным. Да и зачем? Когда в кабаке вам накроют, уберут, да еще и поклонятся. А про то, что в этом кабаке разговоры как-то не клеятся… Да и какие там разговоры! Не было тех разговоров, прежних. Не было.

Быть бедным, или, как стали говорить, неуспешным, сделалось неприлично.

Все зарабатывают деньги, старик! Такие времена. Не воспользоваться этим означало быть последним «запредельным лохом и лузером». И еще – вызывать у окружающих жалость, брезгливость и непонимание.

В общем, он не вписывался в картину прекрасной и по-лубочному красочной новой жизни.

И еще умерла мама… На даче. Возилась на огороде, пытаясь вырастить «урожай». Стало плохо с сердцем. «Скорую» не вызвала, решила не беспокоить соседей. И тихо под утро отошла. Хватились соседи – к вечеру. Что-то не видно Ирины Ивановны. Зашли в дом…

После похорон Андрею жить совсем расхотелось. Подумал: «А ведь никого не осталось. Совсем никого. Ни Ксюша, ни Степка не в счет…»

И тогда он уехал. Все крутили пальцем у виска – все умные сейчас, наоборот, возвращаются оттуда. А ты – туда!

Нет, определенно – лох. Трус и немощь. Впрочем, какое нам дело до неудачников! Он всегда был такой. Чему удивляться?

Помогла ему, кстати, бывшая жена Жанка, прислав в виде невесты для фиктивного брака какую-то потрепанную и немолодую лесбиянку, заплатив ей, нищей, за это приличные деньги. Жанка вполне могла это себе позволить – дантист процветал и был, как всегда, великодушен. Впрочем, в этом никто и не сомневался. В смысле, в его процветании. Жанка любила быть благородной, тем более что это не стоило ей особенных усилий. Хотя как сказать… И тетку нашла, и денег отвалила…

В Америке он чувствовал себя одуревшим и растерянным – от пейзажа за окном, от дорог, ровных, как зеркало, от домиков с уютными двориками, от небоскребов, убегающих в небо, от блестящих и чистых машин. И самое главное – от улыбок случайных прохожих. И еще какого-то спокойствия и уверенности, неведомых доселе, – здесь тебя не унизят и не оскорбят!

Ему казалось, что он пребывает в каком-то сне – вот сейчас проснется, откроет глаза и… окажется в съемной квартире с чужой и ветхой мебелью, с облезлым чайником на облезлой плите, мутным зеркалом в ванной, отлично, впрочем, скрывающим помятую утреннюю физиономию.

И пейзажем за окном – два ржавых рыжих помойных бака, огромные каркающие вороны, беседующие друг с другом на краях этих баков, облезлая собачонка, крутящаяся около по-цыганистому шумных ворон, и рваный асфальт, по которому грохочут, наверняка чертыхаясь, водители облезлых иномарок и еще более облезлых «Жигулей». «Приличных» машин в этом районе не было.

И снова будет день – мутный, тяжелый, бесполезный… Он сядет за письменный стол и положит перед собой лист белой бумаги. И уставится в грязное окно… А потом, словно спохватившись, начнет писать – сначала увлеченно, с азартом, а через пару часов пробежит по страницам глазами, и опять подступит такая тоска… Хоть волком вой. И он набросит куртку, влезет в старые разношенные кроссовки и выйдет на улицу. В ближайшем магазине возьмет дешевой водки, колбасы и хлеба. И заторопится домой, обратно в теплое нутро чужой квартиры. И там, открыв бутылку и нарезав закуски, выпьет первый стакан. Сначала станет легче – ненадолго, на полчаса. А вслед за вторым и третьим…

Станет еще тоскливей, еще беспросветней… И он рухнет в неразобранную постель и – дай-то бог! – провалится в темный и беспокойный сон.

Про утро лучше не думать… Проснувшись, он будет ненавидеть себя пуще прежнего, ненавидеть белеющие в темноте комнаты листы на столе, ненавидеть крики наглых ворон, серую муть за окном, бензиновый запах, телевизор, орущий у старухи-соседки за стенкой…

Но больше всех все же – себя.

Даже Степка, друг нежный, ему не компания теперь – вернее, он – Степке. Тот весь в удачном бизнесе, при молодой любовнице, жена в загородном доме муштрует прислугу, дитятко учится, естественно, за границей.

А дружок его, подтянутый (бассейн, ушу, массаж), деловой, в ослепительных ботинках и костюмах, на такой же, естественно, ослепительной тачке, будет стараться поскорее закончить телефонный разговор: «Прости, старина, дела».

И звонить ему Андрей скоро перестанет.

* * *

Нет, это был не сон – за прозрачным, словно воздух, оконным стеклом зеленела изумрудная лужайка, голубело небо, пахло цветами, свежей зеленью, хвоей и чистотой, что ли, – давно забытый запах.

Его поселили в домике для гостей – три комнаты, ванная размером с его бывшую квартиру. За завтраком – Фима уже в офисе – Жанка пьет сок и кофе, под белой салфеткой круассаны – приличные, из французской бэйкери, по словам гостеприимной хозяйки.

Жанка посмеивается.

– Что, одурел, любезный?

Андрей в смущении кивает.

– А что, заметно?

– Не ты первый, не ты последний, – кивает Жанка.

Рассказывает про Саньку:

– Балбес, ленивец, ищет себя, блин, – короче, весь в тебя! А вот дочка умница. И в школе, и в гольф, и в хоре поет. Гены, никуда не деться!

Девочка спускается к завтраку – смешная, неуклюжая, на коротких и толстых ножках, в очках с большими диоптриями.

Жанка ловит его взгляд и вздыхает.

– Не красавица. А жаль. Зато сынок твой Аполлон! Только толку…

Рассказывает, что Санька в Филадельфии «гоняет балду», «типа, учится» и живет с черной девкой. Красотка, правда, но… «Ты понимаешь!»

Когда приедет? Да черт его знает. Да, сказала, что папаша прибыл. Думаешь, ему это интересно? Он тебя даже не помнит!

Андрей молчит и смотрит в чашку с кофе. Опять почему-то такая тоска…

Жанка продолжает:

– На работу устроишься – мне нужен садовник, хотя какой из тебя садовник… Садовник из тебя как из говна пуля, – тяжело вздыхает она. – Иди в такси! Работа всегда будет. Жить можешь пока тут, поставлю тебе плитку, холодильник есть.

Он мотает головой.

– Спасибо, но нет. Квартиру сниму, только одолжи денег, ну, если сможешь! – Он смотрит на нее и краснеет.

– О’кей! – Жанка облегченно вздыхает. – Денег дадим, – подчеркивает слово «дадим», – хату снять поможем, да и в такси тоже есть зацепки.

– Благодетельница, – шепчет Андрей и прикладывается к ее ручке.

Она недовольно хмурится.

– Началось?

Она уходит в дом, и он смотрит ей вслед – хороша она еще так, что учащенно бьется сердце. Она, словно догадываясь, идет медленно, покачивая бедрами, словно чувствуя его взгляд. Андрею становится смешно и даже чуть легче.

Одолженных денег хватит на три месяца аренды крошечной квартирки без кухни и лифта, в черном районе и чуть-чуть «на хлеб». И все же, оказавшись в этой конурке, он впервые вздыхает свободно и полной грудью. Стоит у окна, курит и верит, что все в его жизни будет хорошо. Ну или почти хорошо.

Во всяком случае, лучше, чем было. Хотя это совсем не трудно – после почти вбитого в потолок крюка и намыленной веревки. В образном, разумеется, смысле.

По вечерам Андрей изучал карту города, хайвеи и объездные пути. Помогали и ребята-таксисты, тоже из наших бывших. Иногда звонила Жанка и интересовалась его жизнью, советуя «поскорее найти бабу, здесь одиноких море, пристроишься – и хорошо».

А ему было хорошо одному. Какая, к черту, баба! И представить трудно. И что он может ей, этой гипотетической «бабе», предложить?

– Себя, – коротко сформулировала бывшая. – Да и потом… Она же не сразу тебя узнает. Не все про тебя поймет. А ты куй железо!

Логика ее, как всегда, была проста, примитивна и конкретна.

– Обиделся? – удивилась она. – Ну мы же родные люди!

Он не обиделся – все правда, а куда от нее деваться? Неудачник, лох педальный, поц. Причем в глазах любого – Степки, бывшей, приятелей, сына и дочери…

А главное – в своих собственных.

Пахал он так, что, вваливаясь в свою конуру, одетым падал на кровать, даже не сняв кроссовок. Просыпаясь, пил пиво, смотрел маленький телевизор, подаренный одним из таксистов, пытаясь уловить язык, выражения, сленг, на котором ему теперь приходилось разговаривать.

А ночью шел в забегаловку – «Макдоналдс» или «Бургер Кинг», брал картошку, гамбургеры, наедался досыта и снова шел спать, перекинувшись парой фраз с местными орлами – огромными черными мускулистыми красавцами, валяющими дурака у подъезда, – их он совсем не боялся, да и они радостно приветствовали его, держа уже за вполне своего:

– Привет, Эндрю! Хау а ю? – И дружески похлопывали по плечу.

Долг Жанке Андрей отдал через четыре месяца, очень ее удивив.

Деньги она взяла и равнодушно спросила:

– Ну, как? Жизнью доволен?

– Вполне.

И это, надо сказать, была чистая правда.

А потому, что не было сил на раздумья, рефлексию, тоску и безделье.

Он отлично понимал: заработает – оплатит квартиру и поест в харчевне. Не заработает – вылетит на улицу и поселится у мусорного бака. Как вороны, галдевшие у его бывшего московского дома.

Значит, усмехался он своему открытию, все это надо было сделать раньше! Уехать в деревню, освоить трактор или грузовик, сесть за баранку, косить траву… Что еще можно было придумать? Физический труд, который был ему незнаком прежде и, что говорить, слегка презираемый им, спас его тогда.

Изнурительный, однообразный, выматывающий до самого дна – оказался неожиданно спасительным.

Как странно и смешно – почувствовать себя счастливым он смог, лишь когда перестал чувствовать себя избранником божьим. Человеком, способным изменить этот грешный мир – что-то донести, доказать, объяснить. В чем, собственно, счастье? В покое, в уверенности в завтрашнем дне. Если хотите – в удобной квартире с окнами на океан. В ощущении теплого женского бедра ночью, в запотевшей, из холодильника, бутылке пива. В поездке по магазинам по субботам – с уточненным списком. И все! Ты уже счастлив.

А все потому, что уточнена и твоя цена. Все встало на место.

Слишком серьезное отношение к себе – вот что мешает нам быть счастливыми.

Нет, радостей по-прежнему совсем не было, хотя… Когда он однажды зашел (впервые!) в какой-то ресторанчик, маленький, на отшибе, простой, но, естественно, чистенький и уютный, и заказал стейк, салат и десерт – знаменитый американский чизкейк (тоже впервые!), ему показалось, что он абсолютно счастлив.

Ему вежливо улыбались, подносили еду, меняли пепельницу, а он, расслабившись, смотрел в окно и… балдел.

Глупо, но факт. Через год он снял квартирку побольше, обзавелся кухонной посудой, купил сервиз на две персоны, поменял кухонные шторы и заказал большой телевизор.

В новой кожаной куртке цвета спелой сливы, тончайшей на ощупь (распродажа, не сезон, но все равно – сказочно повезло), он чувствовал себя почти красавцем, молодым (идиот!), сильным и смелым. Словом – хоть куда! Даже перестал по-старчески шаркать ногами. И плечи распрямил – орел, да и только! Удивлялся, посмеиваясь и глядя на себя в зеркало.

А потом вдруг подумал: а может, зря он тогда, в Москве? Может, зря воротил нос от старых друзей, ставших «новыми русскими»? И на Степку напрягался зря?

Ведь в том, что поднимает мужчину в собственных глазах и дает ему уверенность в себе, ничего ужасного и криминального нет?

Хотя речь здесь идет об аппетитах, методах и способах – вот от чего воротило.

А он – честный трудяга. Водила, драйвер. И на куртку свою восхитительную он заработал. Так же, как и на стейк и на новый «ящик». А не спер, не украл, ни у кого не отжал и никого не кинул. Разница есть?

Из всей своей прошлой жизни он почему-то вспоминал их дачу – участок в шесть соток, кусты малины, печку, которую растапливала, чертыхаясь, мать, молоко в глиняной крынке, заварной местный хлеб, который так вкусно было макать в свежую сметану, старый проигрыватель с пластинками Юрьевой и Козловского, который слушала мать на террасе, крики мальчишек, гоняющих по просеке на раздолбанных великах, и… Марину.

Тот август на море, ее смешную детскую болезнь, ее внезапный отъезд, почти бегство. И ее плечи – тонкие, чуть покрытые свежим загаром… И легкие, летящие волосы, разметанные по подушке…

Наверное, думал он, эта легкая девочка, которую он назвал Ветрянкой, превратилась теперь в упитанную и важную матрону, жену и мать большого семейства. Пополнела – русские женщины отчего-то так быстро полнеют, а жаль… Стала окончательно рассудительной. Впрочем, рассудительной она была всегда.

Наверняка муж ее человек не пустой и не бедный – вряд ли иначе. Девочка-то с головой. И детки славные, и дом полная чаша. И все у нее хо-ро-шо. У таких девочек все должно быть хорошо. Просто обязано!

Ну и дай ей бог! Обиды прошли давно. И осталась только светлая печаль и светлая нежность.

Лучшая из его женщин. Лучшая. Самая нежная и самая желанная.

Как говорится, спасибо, что была!

И на лбу у нее все та же метка – неровное, рваное пятнышко, крошечная ранка, четко посередине тонкой, красивой брови. Память о том августе и о ее смешной болезни. Пятнышки – они ведь никуда не исчезают. И ранки, кстати, тоже.

Через полгода Андрей сошелся с хорошей женщиной. Тихой, терпеливой, выносливой – как все эмигранты.

И даже зажил с ней по-семейному.

Словом, все у него было хорошо. Ну, или почти хорошо.

Марина

Стоячее болото, а не жизнь. Ни шатко ни валко, как говорится. Все в полусне, все на автомате. Иногда она, словно очнувшись, вдруг думала: «И это моя жизнь? Единственная, богом данная, бесценная и прекрасная? И я проживу ее так? И вот для всего этого, рутинного, безрадостного, однотонного, я родилась на белый свет? Только для того, чтобы тянуть всю эту тягомотину, эту резину, топтаться в этом тухлом болоте, которое засасывает медленно, не спеша, словно издеваясь надо мной. Это не я распоряжаюсь своей жизнью, а какой-то невидимый враг, дурная сила, отчего-то так невзлюбившая меня».

Даже у зеркала она теперь не задерживалась – взмах расчески, мазок туши на ресницы, помада? Да нет, достаточно.

Тетки на работе обсуждали свои и чужие жизни – те, кто постарше, детей, зятьев, невесток, внуков. А молодые шушукались по углам, шептались, бледнея или краснея лицом и сверкая расширенными, горящими глазами.

Витали и слухи: «Танечка из бухгалтерии ушла от мужа. И подумайте, к кому! К мальчишке, младше ее на восемь лет! И это притом что у нее двое детей!» Танечку осуждали, обсуждали, придумывали всякие небылицы, а когда сталкивались с ней в столовой или в коридоре, завидовали – Танечка не шла по земле, а летела. С абсолютно отрешенным видом. И на взгляды и сплетни ей было совершенно наплевать. А в глазах ее отражался свет любви.

Или вот Карина Ивановна из кадров. Вообще смех! Завела интрижку с экспедитором Ваней. А у самой дома муж, сын, сноха и внук. А Карина Ивановна шла по коридору как лебедь белая. Не шла, а плыла, плавно покачивая пышными бедрами. И на ее губах чуть заметно играла загадочная и нездешняя улыбка.

А еще Клара из Марининого отдела всегда торопилась с работы, первая хватала телефонную трубку, и у подъезда ее частенько ждала машина, в которую Клара впрыгивала, словно пятнадцатилетняя девочка, – легко и изящно. Лариса Кротова мучилась и страдала оттого, что никак не решалась уйти от мужа к любимому. Ларисину жизнь обсуждали всем отделом. Проводился референдум: кто лучше? Законный Кротов или возлюбленный Рыбкин? Получалось, что хорош и один и другой. Одинокие дамы привередливой Лариске завидовали, а она, уставившись в окно, размышляла. А после вслух делилась соображениями.

Была еще Светлана Замицкая – умница, красавица, к внешности кинозвезды прилагались отличные мозги. Светлана ходила в вечных любовницах какого-то загадочного господина. Господина никто не видел, фантазии разыгрывались витиеватые, а умница Светлана ни с кем не делилась, еще больше раздражая любопытную публику.

Марину называли Снежная королева и Несмеяна. Она про это знала, а вот опровергать не собиралась. Только иногда про себя усмехалась: «Да что вы про меня знаете? Глупые курицы! Это я-то Несмеяна? Я Снежная королева? Хотя сейчас, наверное, вы, увы, правы. Только во всем этом я не виновата. Это все она, дурацкая жизнь. И еще – сложившиеся обстоятельства. Еще, кстати, более дурацкие».

Однажды в курилке молчаливая Светлана тихо ей сказала:

– А ты ведь красавица, Мариша! Только в глазах у тебя… Заглянешь – застрелиться хочется. Не пробовала ничего изменить? Женская жизнь – это ведь как забег на короткую дистанцию. Или как выстрел из сигнальной ракеты – вспыхнула и погасла!

Марина пожала плечом, выкинула сигарету и пошла прочь.

Больше Светлана с ней разговоров не заводила. И на том спасибо.

А ведь Света права! Не жизнь у нее, а… Замуж вышла по-дурацки. Молодость свою проживает идиотически.

В общем, тоска… И это еще очень мягко сказано.

* * *

Это случилось в один из февральских и очень морозных дней. Марина влетела на работу, снимая на ходу дубленку и шапку. Черт, опоздала!

Она глянула на часы и на вахтера Филатова. Филатов отвел глаза. Но все знали – Филатов постукивает начальству.

Бегом по коридору, бегом. Начальница Вера Ивановна обожала проинспектировать поутру кабинеты. Вот чуть-чуть, поворот, и я на месте! Может, еще успею до прихода неспящей и бдительной Веры. Судачили, что у Веры бессонница, и на работу она является за час до начала. К тому же Вера Ивановна была женщиной одинокой – завтраком кормить некого, чистую рубашку подавать тоже. Да и с работы спешить ни к чему. Одинокая и немолодая начальница – кошмар и ужас подчиненного!

У самой двери в свою комнату она налетела на молодого и незнакомого мужчину в белом, крупной вязки, с деревянными пуговицами свитере. Мужчина был так высок, что даже немаленькая Марина уперлась носом в деревянную пуговицу.

– Простите, – пролепетала она и подняла на него глаза.

Потом, вспоминая их первую встречу, она по секундам пыталась восстановить ход событий.

Бежала, затормозила, вернее, налетела. Уткнулась. Попала носом в пуговицу. Подняла глаза и…

Пропала. Пропала сразу, что сразу и поняла. Замерла. Окаменела. Зазвенело в голове. Забухало в груди.

Что-то залепетала, отшатнулась, покраснела – словно залило горячей волной.

Он усмехнулся и ответил:

– Бывает. – И пошел прочь.

А Марина, обернувшись ему вслед, долго стояла с открытым ртом – шапка в руке, дубленка по полу.

Очнулась, когда из кабинета вышла Лариска.

Та внимательно посмотрела на нее, потом вслед уходящему мужчине, тяжело вздохнула и сказала:

– Забудь. Не про тебя птица.

– Почему? – прошептала Марина.

– По кочану, – ответила Лариска. – Разведен, развод был кровавый, бывшая – стерва еще та. Дочь какого-то высокопоставленного папаши. Еле вырвался, – она кивнула вслед мужчине, – остался на бобах. Гол как сокол. На баб смотреть не может. Так его женушка достала. Да к тому же, – Лариска усмехнулась, – ты что, не знаешь? Он же у нас на место Верунчика!

– Откуда информация? – спросила Марина.

Лариска небрежно махнула рукой.

– Я его младшего брата знаю. Отсюда и информация. В курилку пойдешь?

Марина медленно покачала головой.

– Ну-ну, – вздохнула Лариска. – Хочешь совет? Приди в себя. А то костей не соберешь. Ишь, замахнулась! Он же красавец нереальный! – И покачивая от возмущения головой, двинула к курилке.

Все оказалось правдой. Светловецкий, так звали нового начальника, жил на съемной квартире и тосковал по сыну, с которым его разлучили.

Лариска все, конечно же, тут же растрепала – за ней не задержится. Марину, находящуюся в перманентном ступоре, внезапно похорошевшую, румяную, с нездорово горящими, словно температурными, глазами, натыкающуюся на предметы, бьющуюся об углы, растерянную и неловкую, кто-то жалел, а кто-то откровенно или скрыто насмехался.

Только Светлана смотрела на нее с сожалением и какой-то жалостью, что ли.

А Марина пребывала в пространстве, словно в космосе. Или в самолете, готовом к падению – резкому и внезапному. Тому, что именуется катастрофой. То ей не хватало воздуха, то начинало болеть сердце. И все же женщины от любви не только умирают, но и расцветают. И Марина расцвела! Расцвела так, что вслед ей снова стали оборачиваться остолбеневшие мужчины всех возрастов.

Влюбленная женщина несет тайну, загадку и какую-то неприступность, пугающую и притягивающую мужчин.

Денис разглядывал жену с опасением.

Это была новая Марина. Новая, странная, еще более чужая, чем раньше. Еще более недоступная, заманчивая и… прекрасная.

И теперь ее муж окончательно понял, что эта женщина не будет принадлежать ему никогда. Переверни мир – а не будет!

Потому что цвела она не для него. Светловецкий был сдержан, даже почти суров – коллектив женский, бабы, естественно, активизировались и пытались обратить на себя внимание. А они для него были одной сплошной и монотонной толпой – даже в лицо он различал их не очень.

Ни про что такое, что называется «отношениями», он и думать не мог. Так далась ему семейная жизнь и последующий развод – не приведи господи!

Он никак еще не мог отойти от скандалов, оскорблений и унижений – бывшая супруга от души постаралась «отпустить» его полностью деморализованным, растоптанным и разбитым. Никто и не подозревал, что этот красивый, здоровенный и хорошо одетый молодой мужик абсолютно пуст внутри – выпотрошен до дна, обессилен, истощен душевно и физически. И для него подумать даже о мимолетном романе – не просто смешно, а прямо-таки страшно.

Он приходил в свою съемную квартиру, бросал вещи на стул, врубал громко, пока не начинали колотить о батарею соседи, тяжелый металл, выпивал полстакана коньяка и лежал с закрытыми глазами на кровати – пока не приходил спасительный сон. А утром, отстояв минут сорок под почти ледяным душем и выпив две чашки крепчайшего черного кофе, он медленно и тщательно одевался и ехал на работу. Чтобы вечером все повторилось сначала.

И – что довольно странно – никакой другой жизни он и не хотел.

Хотя что в этом странного? Ровным счетом ничего.

* * *

Начальник отдела Светловецкий одиноко и сосредоточенно ел рыбную котлету с сероватым и вязким картофельным пюре и глядел в окно.

В окне, собственно, тоже не было ничего хорошего, и порадовать его не желали ни погода, ни пейзаж за окном. Лил дождь, размазывая струи и капли по давно не мытым окнам, почти опали листья на редких московских деревьях, люди, под зонтами и в капюшонах, шли торопливо, стараясь поскорее добраться до любого закрытого места, где можно укрыться от непогоды.

В такие дни мечталось только о стакане горячего чая и теплом пледе на родном диване. А впереди ждала только длинная, почти бесконечная зима.

«Ноябрь – самый отвратный месяц», – подумал он и отодвинул тарелку с застывшим пюре. Потом встал из-за стола, тяжело покрякивая, и взгляд его упал на молодую женщину, тоже смотрящую в окно – задумчиво, словно утонув в своих мыслях. На скуластом, нежном и молодом лице читались печаль и озабоченность.

Почувствовав его взгляд, женщина вздрогнула, словно очнулась, и подняла на него глаза – огромные, темно-серые, опушенные густыми темными ресницами. Она побледнела, скомкала салфетку и резко встала.

Светловецкий, словно стряхнув наваждение, мотнул головой и быстро пошел к выходу.

У лифта они снова столкнулись.

– Какой? – спросил он, имея в виду, естественно, этаж.

Она удивленно посмотрела на него и, словно укоряя, ответила:

– Пятый, разумеется. Разве вы не помните, что мы с вами работаем на одном этаже? И даже в одном отделе?

Он, смутившись, растерянно пожал плечами и пролепетал:

– Извините.

– Да не за что, – вскинув голову, ответила она и быстро вышла из лифта.

Он посмотрел ей вслед – высокая, выше среднего роста, длинноногая, прямые темно-русые волосы лежат на ровной и тонкой спине. Узкие черные брюки красиво обтягивают стройные бедра.

Вслед за ней тянулся запах неброских легких духов, пахнущих почему-то морской волной. Или – свежим ветром, что ли?

Он вошел в кабинет и принялся за работу. Больше о длинноногой попутчице он не вспоминал – ни разу за весь оставшийся рабочий день.

А Марина лила слезы в женском туалете. Не заметил. Ничего не заметил. И не замечал никогда! Все ее старания пошли прахом. И новые кофточки, с трудом выкроенные из зарплаты, и ботиночки с узким носом – изящные, словно кукольные. И помада, и тени, и французские духи.

Наверное, Лариска права – раненый. Подстреленный. Сбитый летчик, как говорят сейчас. Не до любви ему и не до романов. И единственное, что будет правильным, – выбросить Светловецкого из головы. Выбросить сейчас и навсегда – вместе с его голубыми глазами, упрямым ртом, ямочкой на подбородке, широкими плечами и белым свитером в крупную косичку – катитесь, уважаемый, колбаской. По Малой Спасской. А можно и по Большой. И без остановок!

Не судьба нам, видно… Не судьба. Вы – в свое одиночество, а я в свое. Каждый кулик в свое болото. Большой привет!

Легко сказать! Не выходил он из ее бедной и глупой головы – ни днем, ни ночью. Только теперь страдать она перестала. Ну или почти перестала. Потому что поняла – безответная любовь вернула ее к жизни.

Снова все стало небезразлично. Появился вкус у кофе и пирожных. Снова стало интересно рассматривать журналы мод и заглядывать в магазины с косметикой.

Она начала смеяться и радоваться простым и прекрасным вещам – солнцу, дождю, снегу, запаху сдобы, дразнящему из уличной кофейни, новой книге, розе на длинном стебле, купленной ею в ларьке у метро – а просто так, чтобы порадовать себя. Вот так!

Она словно очнулась от долгой зимней спячки. Или проснулась, как та, спящая в хрустальном гробу, принцесса, – от поцелуя. Хотя никакого поцелуя не было и в помине. Просто она начала жить. И на все остальное ей было решительно наплевать – в том числе на собственного мужа, бестолково снующего перед ее глазами, словно назойливый сосед. Да и черт с ним! Он, конечно, ее раздражал, но жить не мешал – никто сейчас не мог помешать ее тихой радости. Ее почти счастью – я! Живу! Существую! Чувствую! Потому что я… Люблю! Вот, собственно, в чем секрет.

Она не чувствовала себя несчастной – ну, поревела в туалете, выкурив две сигареты подряд, «утерла сопли», умылась холодной водой и – вперед!

После долгих лет одиночества, вранья и грязи, ее «окаменелости», почти нежелания жить, вечного уныния и отсутствия каких бы то ни было надежд и желаний сейчас, пребывая в сладком, душистом, абсолютно суверенном облаке блаженства и мечтаний, почти девических фантазий и грез, свойственных влюбленной женщине практически любого возраста, она ощущала себя совершенно счастливой.

И это было самое главное.

В ней появилось тонкое изящество, грация – даже в мелочах: как она снимала перчатку или стряхивала с зонта капли дождя. Как поправляла упавшую на лоб прядь волос.

Она задумчиво разглядывала себя в зеркало. Перед ней была абсолютно другая женщина – вся искус, вся загадка. Вся тайна. Она и сама не узнавала себя. И с улыбкой ловила взгляды прохожих – удивленные и чуть испуганные.

* * *

Юлька жила у мамы – настоял умница Валерочка. Его волевым решением было «уйти» маму с работы и посадить дома с внучкой: «Маринке и так несладко. Работа, два часа дороги, да еще и „этот“».

Неожиданно для всех, и в первую очередь для себя, мама стала внезапно такой трепетной и сумасшедшей бабулей, что бедная Юлька, с детства привыкшая к сдержанной и спокойной, вечно невеселой матери и почти равнодушному отцу, стонала от ее услуг и забот.