Но, по мнению Мангейма, поколение определяется не проживанием в одном хронологическом периоде как таковом, а проживанием одних и тех же событий, которые существенным образом влияют на жизнь человека
2 Ұнайды
Конечно, это своего рода крайняя позиция (если говорить об интеллигентных версиях), но в ней проявляются все условности и недостатки политизированного подхода. Это взгляд демократически настроенной советской интеллигенции, пережившей Советский Союз. Именно им мы обязаны демократизацией и горбачевской перестройкой. И именно они продолжают смотреть на социальные изменения через призму противостояния власти (в первую очередь государству), перенося на последующие поколения комплекс собственных разочарований в результатах перемен начала 1990-х годов, которые они сами во многом породили.
1 Ұнайды
В жизнь вступает безвременно состарившееся поколение, у которого нет даже своего собственного будущего. Это поколение мегапотребителей, первым впечатлением жизни которых был ранний Путин. Оно смутно помнит беспредел 90-х, а СССР ему кажется вообще доброй старой сказкой. Авторитаризм, особенно в формате «суверенной демократии», является для него привычной и естественной средой обитания. Девиз этого поколения — урви от жизни все. Это убежденные консьюмеристы. Главным событием их жизни стал нефтяной бум, обеспечивший этому поколению небывалый и ничем не оправданный уровень жизни. Они инфантильны и агрессивны. Их амбиции сопоставимы только с их аппетитом. Из всех видов свобод наиважнейшей для себя они считают свободу потребления. Это поколение лишних людей, которому кажется, что оно востребовано. Оно является социальной базой всех провластных радикальных движений, но не потому, что любит власть, а потому, что любит красивую и комфортную жизнь.
1 Ұнайды
Разлом же возникает при разрушении коммуникации, при котором артикулированный конфликт может отсутствовать: сторонам просто не о чем разговаривать, предмет для конфликта отсутствует, но и взаимопонимания тоже нет. В этом случае речь идет не просто о серьезных изменениях восприятия и поведенческих практик, но о переходе поколений в ситуацию своего рода параллельного сосуществования[7].
1 Ұнайды
себя они считают свободу потребления. Это поколение лишних людей, которому кажется, что оно востребовано. Оно является социальной базой всех провластных радикальных движений, но не потому, что любит власть, а потому, что любит красивую и комфортную жизнь. Оно не только поддерживает перерождение авторитаризма в неототалитаризм, но и всячески провоцирует его. Поколение надежды оказалось поколением исторического тупика. Удел лучших его представителей — эмиграция, либо внешняя, либо внутренняя» [Пастухов, 2015].
Пастухов называет «потерянным поколением», в силу нашего особого интереса к этому поколению, приведем в более полном виде:
«В жизнь вступает безвременно состарившееся поколение, у которого нет даже своего собственного будущего. Это поколение мегапотребителей, первым впечатлением жизни которых был ранний Путин. Оно смутно помнит беспредел 90-х, а СССР ему кажется вообще доброй старой сказкой. Авторитаризм, особенно в формате «суверенной демократии», является для него привычной и естественной средой обитания. Девиз этого поколения — урви от жизни все. Это убежденные консьюмеристы. Главным событием их жизни стал нефтяной бум, обеспечивший этому поколению небывалый и ничем не оправданный уровень жизни. Они инфантильны и агрессивны. Их амбиции сопоставимы только с их аппетитом. Из всех видов свобод наиважнейшей для
Есть ощущение, что поколение молодых взрослых изначально более разочарованное. Если старшие поколения сталкивались с так называемым кризисом среднего возраста, то нынешнее молодое поколение, как порою кажется, сталкивается с подобным кризисом, еще толком не вступив во взрослую жизнь.
Когда тебя освобождают по крайней мере от части обременительных рутин (борьбы за кусок хлеба и место для жилья), когда размываются жесткие нормативные рамки и ты остаешься наедине с самим собой, в голову, как тараканы, начинают лезть проклятые (экзистенциальные) вопросы о бессмысленности существования. А с ними молодые зачастую не умеют справляться. Не потому, что они глупые, а в силу нехватки опыта. Вдобавок систематическое мышление, нацеленное на работу с трудными вопросами, не является врожденным качеством, оно требует наработки специальных навыков. Способность к мышлению — тоже результат тренировок (почти как в спорте).
Отличие взрослых людей заключается в том, что в ходе жизненного цикла они постепенно накапливают опыт, осваивают техники нейтрализации и вытеснения проклятых вопросов, погружаются в повседневные профессиональные и бытовые рутины, которые помогают им не думать. Кроме того, с возрастом снижается градус эмоциональности и радикализма, усиливаются конформистские настроения. А молодые ставят эти вопросы в более острой радикальной форме и не владеют техниками вытеснения. У них еще нет опыта и навыка с ними справляться. Они более уязвимы, менее защищены. И юношеский нигилизм — следствие этой временной незащищенности от нерешаемых жизненных вопросов.
В 1990–2000-е годы, когда миллениалы превращались из подростков в молодых взрослых, старшие перестали навязывать образцы поведения, ибо сами нетвердо знали, как жить «правильно». Молодые люди сегодня воспитаны Интернетом, они сами находят ответы в неконтролируемом виртуальном пространстве. Они все перепроверяют и сопоставляют разные точки зрения. У них возникают свои авторитеты, о которых мы даже не знаем, в лучшем случае слышали что-то.
У молодых меньше былого юношеского максимализма и, соответственно, больше толерантности к чужим мнениям. Они меньше сопротивляются, ибо для бунтарства тоже нужны четкие ориентиры. Новые лишние люди появляются не потому, что их давят, а потому что давление исчезло. Делай, что хочешь. Но при этом не ясно, что именно ты хочешь делать.
Миллениалы привыкли все ставить под сомнение. Такими людьми труднее управлять, их сложнее подчинить, поставить в строй, загнать в очередной комсомол. При этом их сложнее мотивировать, у них слабее реакция на традиционные стимулы. Им не хочется ничего доказывать, прыгать выше других (они же и так «лучшие»). Еще сложнее завоевать их лояльность, задержать надолго («остановить мгновение»). И в этом росте индивидуализма заключается немалое преимущество молодого поколения.
Но у всего есть оборотная сторона — молодым взрослым труднее выработать основания для собственной жизнедеятельности. При отсутствии внешних опор и слабости опор внутренних они часто оказываются без поддержки и более подвержены неопределенности и аномии — почти неизбежно возникают дополнительные риски дезориентации, потери смысла.
Дело в том, что выработка смысла — принципиально коллективный процесс, который производится во взаимодействии между людьми (collaborative meaning making) [Fligstein, McAdam, 2012, p. 49]. Это принципиальное положение социологии. И кстати, если социология как наука для чего-то нужна, то только лишь для понимания этого факта.
Обрести смысл существования — значит не просто понимать мир как нечто отвлеченное, но участвовать в выработке понимания с другими людьми. С этими людьми нужно выстраивать отношения — селективные и относительно устойчивые. А это, в свою очередь, требует длительных совместных усилий, на которые не все и не всегда оказываются способными. Идея того, что собственное становление, так же как и отношения с другими, не может быть ничем иным, как результатом длительной упорной работы, зачастую не осознается или игнорируется. Это кажется скучным, не прикольным.
Такого рода коммуникация легко может становиться источником неврозов и депрессий (в том числе клинических), слома рациональности поведения, понимаемого как устойчивое следование своему интересу. Невроз — побочный продукт сломанной воли и (вследствие этого) потери рациональности. Он порождается чудовищным и постоянно растущим потоком информации при отсутствии времени на ее фильтрацию и тем более на ее освоение, когда крепнет ощущение, что ты все больше и больше не успеваешь за этим потоком. Но его главная причина кроется в потере ориентиров. Мы не успеваем не только и не столько потому, что информации так много, а потому, что теряются смысловые ориентиры, отвечающие на неудобный вопрос: «Зачем?». В итоге мы постоянно совершаем выбор, но не можем ни на чем остановиться — щелкаем пультом от телевизора или кликаем все новые и новые страницы в Интернете. И получаем непрерывное мелькание кадров — переключение телевизионных программ, просматривание ленты Facebook, скольжение по многим поверхностям без попыток сосредоточиться, понять смысл происходящего.