Лачинов постучал в окно. Отперла она. Он вошел и сказал:
— Ну, вот, я пришел к вам. Вы меня не помните. Я принес вам всю мою жизнь.
В бреду возникала реальность: реальность прежняя была, как бред. Норвежцы называли русский север — Биармией, новгородцы называли его Заволочьем.
подземелье и сама земля рвет себя, — нехорошо. Горы стоят серые, скалы нависли хмуро, грузно, гранит и базальт, мертвью наползает глетчер.
этого человека, у Могучего, есть своя биография, как у каждого, и она несущественна; за ним числится, как он в дни, когда в Архангельске были Мюллер и англичане, когда они уходили оттуда, он, помор Могучий, взял советское судно, ушел на нем из-под стражи, перестрелял советских матросов, судно продал в Норвегии, на второй его родине: это несущественно; Европа не уделила ему места на своем материке, право на жизнь погнало его в смерть: нельзя не гордиться человеком, который борьбой со смертью борется за право жить. Он лежит в своем мешке; о чем он думает? Какою астрономически-отвлеченной точкой ему кажутся Христиания, Тромпсэ, Архангельск, Москва?
Экспедиции гибнут, да! Мой друг, промышленник, на берегу провел ночь с женщиной, наутро он ушел, сюда, и он нашел у себя в кармане женскую подвязку: он не кинул ее в море, и он погиб, он погиб от цинги, целуя подвязку… Женщина! Ведь он же знал, как завязывается каждая тесемка и как расстегивается каждая кнопка, — и вот: где-то во льдах, их десятеро и одиннадцатая она, и двенадцатый тот, кому она принадлежит, за льдиной сидит человек с винтовкой, один из десятерых, и навстречу к ней идет двенадцатый, и пуля шлепнула его по лбу… Ну, говорите, ну, говорите же, как она одета, как расстегиваются ее тесемки…
Все экспедиции, где есть женщина, гибнут, — говорил Могучий, — гибнут потому, что здесь, где все обнажено, когда каждый час надо ждать смерти, никто не смеет стоять мне на дороге, и мужчины убивают друг друга за женщину, мужчины дерутся за женщину, как звери, и они правы. Я оправдываю тех, кто убивает за женщину.
На Земле Франца-Иосифа не живет, не может жить человек, и там нет человека.
На Островах Уиджа — на острове Николая Кремнева — не может жить человек, но там доживали осколки экспедиции Николая Кремнева.
На Шпицбергене — не может жить человек, но человечество послало туда людей.
Глан почти не говорил, у него очень крепкие губы, и синие жилки, от здоровья и от виски, на носу и у висков…
мужчинам было оскорбительно, что женщина сильнее их в мужских их качествах, что у нее так мало качеств женских; но когда матросы уж очень изобижали ее, она плакала при всех, громко и некрасиво, как, должно быть, плачут тюлени.
В этой географической точке, которая зовется Москва и которую легче всего представить — астрономически — пересечением широт и долгот, потому что здесь в море только так означались путины), остались дела, друзья, борения, ночи, рассветы, жена, усталость, тридцать пять лет жизни, картины, тщеславие, пыль в мастерской, и все время — в страхе — представлялась пустыня сентябрьской российской ночи, волчьи российские просторы, дребезг вагонных сцеплений, поезд в ночи, купе международного вагона, где он один со своими мыслями, и поезд шел в Москву, и там, впереди во мраке, возникали зеленоватые огни Москвы; и все двоилось: