Стоит ноте из другого мира задеть струну моего существа, как дремлющий во мне дух пробуждается и яростно бьется о решетку, требуя более благородных мыслей, более высоких устремлений, более широких действий, более шумной радости — чего-то большего, нежели дарует крестьянская жизнь. Тогда я крепко сжимаю в кулаке свой дух, пока дикое, страстное томление не опустится до тошнотворного, тупого отчаяния; и если бы мне было предложено, как ветхозаветному Иову, «похулить Бога и умереть» [67], я бы согласилась не раздумывая.
