Там, далеко, за пеленой мороза,
Один как перст на гаснущей заре,
Хотя бы путеводный след полозный
В метельной мгле пытаясь рассмотреть,
Бредёт вперёд, упрямо брови сдвинув,
В безвременье незачатого дня,
Моей души вторая половина,
Мой кровный брат, моё другое «я».
Простились мы — он был тогда безусым.
Теперь, поди, уж бороду завёл...
А весь живот — обшарпанные гусли,
Упрятанные в старенький чехол.
В седом бору заброшенный просёлок
Непредсказуем, как его стихи.
Вчера он пел на празднике весёлом.
Визжали девки, злились женихи.
Звенели гусли трелью соловьиной,
Явившись из-под ношеной полы,
Да так, что люди разгибали спины
И темнота шарахалась в углы.
Но то — вчера. Я сам подчас у края
Своей судьбы не знаю наперёд.
И всё равно надеюсь и гадаю:
Вот заскрипела дверь... сейчас войдёт!
...А если впереди сгустились тени
И самострела выверен прицел?
И не отбиться, не уйти от плена...
...А брат спасти его не подоспел...
Крылом подбитым хрустнут гуселишки.
Затоптанными кончат свой полёт.
И струны будут всхлипывать всё тише...
Покуда снегом их не заметёт.
Вчерашние искать пойдут едва ли.
Была забота, жив или убит!..
И в никому не ведомом подвале
Протяжным стоном дыба заскрипит...
За то, что Смерть, почтенную старуху,
Бесстыжим смехом гнал немало лет,
За то, что тьме отвесил оплеуху, —
Терпи, гусляр! ...А брата рядом нет...
И будет свечка теплиться кривая,
О чьих-то душах плача до утра,
И будет кровь точиться, застывая
На перебитых пальцах гусляра.
А после, на юру, над плахой липкой,
Под стон толпы, под горький бабий вой
С широкой и отчаянной улыбкой
Тряхнёт он непокорной головой.
В последний раз поищет взглядом брата...
Неужто помощь так и не придёт?..
Что ж я расселся? Кто со мной, ребята?
Где лыжи? Дверь с петель! Вперёд! Вперёд
