Кітаптан алынған дәйексөздер От фонаряавтор Владимир Гандельсман
Туда, в ее борьбу, не проникнуть. Он бы и рад — здоровье не пускает. Здоровью не до болезни. Как бы душа ни рвалась туда, на помощь. Это на третье.
Отдельный мир — боль и сон. Борьба. Физическая. Все жилистые силы в сцепке. Жилистые силы души. И краем мозга фиксирует там, внутри себя: я есть. Я здесь. Боль как удар. Стон. Внутри нее колокол. Стон идет эхом, эхом колокола. Остальные — в своем мире, в здоровом.
И потому что жизнь больше — два. Жизнь милосердна. Любовь жестока. Даже если не виновата. Жизнь милосердна, потому что забывчива. Зачем ей что-то помнить, если она есть? Любовь жестока. Злопамятна. Что ей делать, если ее больше нет? Помнить.
Мой тезис: жизнь больше любви. Любовь проходит. Еще при жизни проходит. А жизнь живется. Несмотря ни на что. Двоих что связывает? Не только любовь. Не столько. Одна орбита связывает двоих. Метафизическая орбита бытия. Если связыва
«Год канул. Андрей Львович к Настасье. Даже ночует. Редко. Иногда. Почти никогда. Он любит. Да? Да. Но не любовник, если честно. Что-то не так. Ночует, но мука одна. Настасья ласкова не как любовница. Как мать. Вот в чем дело. Но с виду роман. Для всех — роман.
Когда-то я спросил жену, что главное, как ей кажется, в «Процессе», в двух словах. Она сказала: в двух словах — двойной поворот ножа в сердце К., на последней странице. Через много лет я нашел объяснение самого Кафки — в одном из писем он говорит, что вот они, ключевые слова в повествовании о несчастной жизни и несчастной смерти К.: «Как будто этому позору суждено было пережить его». Может быть, это и есть двойной поворот. Для позора длиной в жизнь хватило бы одного.
Когда мой век работал на износ,
не помню, кем я был, я службу нес
в разжалованном чине человека.
В глаза летела дьявольская сыпь,
был год Дракона, общий недосып,
от всех людей, единого их лика,
щемило сердце, — мертвенно-белы,
не люди к проходным своим брели,
но призраки театра Метерлинка.
В них гибла страсть, состарившись среди
корысти и насущного пути,
и, голосу другого неба вторя,
я о себе напомнить не умел
тому, кто шел, рассчитывал, умнел
на цыпочках второго ряда, в хоре.
Я столько лет отсутствую, что, если встречу себя на улице, уже не узнáю.
Но лишь разлился лиловатый свет,
я начал записи, я их возобновил.
И длилась ночь. Бессрочно. Будто дверь
тишайшим дуновением извне
бесшумно затворилась… Маловер,
как было чудно без тебя, просторно мне.
Иногда близкий кажется совершенно чужим. Я бы сказал, что только абсолютно близкий может показаться абсолютно чужим. Смотришь в одну точку, и она начинает удаляться… Чувствам здесь делать нечего, и тогда думаешь: если бы жизнь была вечна, то любить человека было бы не за что. И невозможно. Смерть порождает жалость любви. И жалость эта настолько велика, что пробирает любого.