пастух сидит у своей одинокой хижины на верхних пастбищах с нелепой шестифутовой деревянной трубой, которая, как и шотландская волынка, своим звуком невыносима для барабанных перепонок, но ее голос, плывущий с холмов, полон магии. Вот опять он возник, вибрируя в неподвижном воздухе. Он берет тебя за живое своей глубокой протяжной печалью, теряясь вдалеке, заглушаемый вершинами. Он порывает с тобой, и внезапно ты тоже потерян. Ты погружаешься в себя, и есть шанс, что какая-то тайная мука выпростается из твоего подсознания.
