Кітаптан алынған дәйексөздер Природа советской власти: экологическая история Арктикиавтор Энди Бруно
пожалуй, больше всего поражает в желании старшего Воронцова сочетать промышленность и охрану природы без противоречий то, насколько широко распространены подобные настроения в современной политике по отношению к окружающей среде.
«принимая капиталистическую модель экономической модернизации через развитие тяжелой промышленности, советский социалистический проект не имел других вариантов, кроме как попытаться произвести утопию из самого производственного процесса. Делая свой выбор, Советский Союз упустил возможность переосмыслить саму идею экономического „развития“ и экологические предпосылки, на которых оно могло быть реализовано»
В то же время атомная энергия, включая саму Кольскую АЭС, была источником своего рода медленного насилия. Как пишет экологический историк Роб Никсон, медленное насилие — это «насилие, которое происходит постепенно, насилие отложенного разрушения, которое проникает через время и пространство, насилие, не похожее на насилие совсем»
Власти передислоцировали оленеводческие деревни с рек Воронья и Поной, чтобы освободить место для гидроэлектростанций. Затопление традиционных мест проживания саамов для строительства каскада Серебрянских ГЭС вынудило жителей переехать в село Ловозеро и поселиться в только что возведенных квартирах городского типа.
Журналисты называли Кольскую станцию предвестником будущей победы над ограничениями природы и средством ее улучшения
Так растут на Туломе люди, призванные разрешить сложнейшие технические задания и в то же время перевоспитать армию бывших преступников
Будет ли полезна для понимания того, почему советская власть решила строить плотины и атомные станции, разница между энергией как способностью делать работу и силой как скоростью использования энергии? Некоторые экологические историки — авторы недавних работ — считают, что да.
Кольская промышленность приобрела даже большее значение в условиях начавшейся холодной войны, и никелевое производство стало влиять на природу в еще большей степени, чем в 1930-е и 1940-е годы.
По всей стране жители села забивали и употребляли в пищу животных, подлежащих государственной экспроприации, а иногда оставляли туши гнить, только бы не дать властям нажиться на политике, которую они осуждали как второе крепостное право [501]. Голод 1932–1933 годов заставил некоторых прибегнуть к этой тактике от отчаяния, но такие эпизоды убийства животных, как показали историки Линн Виола и Шейла Фицпатрик, были формой сопротивления
Работавший в Арктике океанограф Владимир Визе [447] писал в январе 1917 года, что «процесс „обрусения“ и заражения русских лопарей новыми интересами идет весьма быстро, с проведением Мурманской железной дороги еще ускорится, почему и следует принять, что недалеко то время, когда предания старины совершенно изгладятся в памяти русских лопарей»