Кітаптан алынған дәйексөздер Петербург. Застывшие мгновения. История города в фотографиях Карла Буллы и его современниковавтор Наталия Гречук
Надо сказать, огромное помещение Исаакия практически лишено дневного света. Даже большие окна в корпусе не пропускают его – мешают колонны.
Как известно, для украшения интерьера храма были приглашены знаменитые в России художники, мозаичисты, скульпторы. Карл Брюллов, Василий Шебуев, Федор Бруни, Николай Пименов, Петр Клодт – лишь несколько фамилий из длинного списка авторов работ… Увы, рассмотреть в деталях многие их творения, особенно находящиеся высоко под куполом, петербуржцы не имели возможности. Уже в отчете о торжестве освящения «Сын Отечества» замечал: «…в тени свода высоко встал иконостас»; «…великолепная картина, утонувшая под сводом в глубокой тени»; «…малахитовые колонны в нефе в тени» (и т. д.).
Для освещения собора предназначались семь люстр на 140 свечей каждая и 14 подсвечников перед образами. Одновременно могли гореть самое большее около двух тысяч свечей, как подсчитал однажды журнал «Неделя строителя», а надо было бы – тридцать пять тысяч… Но и те, что имелись в люстрах, зажигали не все, даже во время торжественных богослужений: и без того молящиеся, у которых в руках были еще и свои свечки, задыхались от жары, а стены собора «плакали» от испарений и покрывались копотью. Кстати, чуть ли не с первых дней начавшийся ремонт собора неизменно включал в себя очищение живописи и скульптуры от копоти.
Одна позабытая теперь писательница М.М. Марьина, вспоминая Петербург еще 1860-х годов, с восторгом писала о столице начала века XX – с ее «усовершенствованными автомобилями, ярким электрическим освещением улиц, домов и магазинов, непрерывно быстро движущимся трамваем» и даже «автоматическими ресторанами»…
«На площади противу нового Михайловского дворца устроивается род Лондонского сквера (square). Обширное пространство окружено красивою чугунною решеткою, а в средине делаются дорожки и будут посажены деревья…»
Такую информацию напечатали в «Северной пчеле» в сентябре 1827 года. Из нее можно понять, что устраиваемый «род Лондонского сквера» был в новинку для северной столицы, недаром газета дала в скобочках, на всякий случай, пояснение по-английски.
Но спустя время скверы один за другим появляются на петербургских площадях. И что интересно, разбиваются они не только стараниями городских властей, но и иждивением, как тогда выражались, отдельных столичных обывателей.
«Вырубили Исаакиевский сквер», – печально констатировала «Русская художественная летопись» в ноябре 1912 года. Официально это называлось переустройством. Уничтожили не только деревья, но и старые чугунные шопеновские решетки, заменив их ограждением из железных труб. Зато Исаакиевский собор стал виден от самого Мариинского дворца, о чем свидетельствует снимок, сделанный в том же самом 1912-м…
Но вернемся опять к стихам Александра Измайлова, когда-то объяснившегося в любви Таврическому саду.
Только лишь одной природы
Ты имеешь красоты,
Просто все в тебе: и воды,
И деревья, и цветы.
Сад Таврической прекрасной!
Как люблю в тебе я быть,
Хоть тоски моей ужасной
И не можешь истребить.
Это стихотворение, написанное теперь забытым поэтом Александром Измайловым, весьма подходящий зачин к этому рассказу.
Одно из таких гуляний традиционно устраивалось здесь в Духов день – первый понедельник после Троицы. Интересно же оно тем, что в историю Летнего сада вошло как «смотрины невест». Да, с той самой поры, как купцы по милости Елизаветы были допущены в Летний сад, стали они в Духов день приводить сюда своих дочек на показ потенциальным женихам. Здесь, «под столетними липами», те стояли «нежные, как едва распустившаяся лилия, томные, как майская ночь на Севере, стройные, как царскосельский тополь, богатые дарами природы и торговых оборотов»… (Так живописала картину «Северная пчела» в 1838 году.)
Столичные газеты утверждали, что обычай этот не вывелся даже и в начале XX века; будто девицы на выданье все так же отправлялись в Духов день в Летний сад, себя показать и жениха присмотреть…
По словам «Голоса», летом 1865 года некий антрепренер устроил в саду для детей «не старее 12 лет» катание на козах за пятачок в один конец… В 1882 году арендовал Летний сад предприниматель Балашев, который по примеру садов заграничных завел тут «павильоны для определения веса тела желающих, силы, емкости легких и т. п.» За один только июнь, сообщали «Биржевые ведомости», в балашевских павильонах побывало до 6 тысяч человек: «средний вес взвешивавшихся был 150–160 фунтов». (Неужто так худы были тогда зажиточные петербуржцы, едва переваливали за 60 килограммов?)
С той поры трудящегося горожанина ждал на Елагином отдых на любой вкус. Можно было посмотреть спектакль в летнем театре, потанцевать, зайти в звуковой кинотеатр, прыгнуть с парашютной вышки, отправиться в «зону пикников для свободного отдыха рабочей семьи» – здесь даже предлагались чайники с горячим чаем. Или подремать в шезлонге, просто поваляться на траве на отведенной поляне…
При деньгах же можно было отправиться и в ресторан «поплавок», что на нашем снимке 1937 года.
Особенно любили петербуржцы выходящий на залив мыс Елагина острова. Называли его «мыском», «стрелкою», а то и по-французски: la pointe. Здесь любители красот природы из года в год любовались по вечерам «захождением солнца». То был своего рода ритуал, признак хорошего тона. Поэт Алексей Апухтин в 1870 году даже посвятил этому стихотворение «A la pointe»…