«Чтение серьезной научной книги является чем-то вроде рукопашной схватки за каждую страницу, чтобы строчка за строчкой реконструировать смысл изложенного. Но если вам удалось завершить эту битву, ваша головная боль уйдет, уступив место истинному восхищению» (Stolberg, 1932, p. 7).
9 Ұнайды
потому что новые мысли были скованы старыми и неадекватными способами мышления; примитивные концепты являлись здесь непреодолимой преградой для развития знания.
1 Ұнайды
самом деле, насколько понятнее будет для нас поведение афазика, если мы попытаемся выразить его в терминах организации – дезорганизации и будем исходить из только что изложенной нами концепции! Наличие распада и дезорганизации именно в этом случае будет для нас совершенно понятным. Коре и особенно высшим ее отделам издавна приписывались регулирующие функции; именно эти функции в ряде специальных исследований (на них мы еще остановимся особо) были установлены в речи и символической деятельности; именно поэтому речь и высшие психологические процессы выделялись как играющие в поведении особую, регулирующую и ведущую роль. Совершенно понятно, что поражение их должно было вызвать не частичное выпадение определенных процессов, а нарушение всей системы поведения, которая оказалась не в состоянии работать при выпадении ведущей, регулирующей системы. Та растерянность, которую мы наблюдаем у афазика, та неуверенность, которая проявляется во всякой его активной деятельности, та дезорганизация поведения, которую так блестяще описывает Хэд[5],— все это становится нам понятным, если мы взглянем на нервно-психический аппарат не как на систему отдельных частных «приборов», которые могут тормозиться или возбуждаться, а будем исходить из концепции организации поведения, связанной с выделением ведущих, регулятивных систем.
Основной чертой всякой структурной организации поведения является функциональная неравноценность отдельных входящих в нее систем; одни системы выделяются как ведущие, регулирующие, другие – как подчиненные, реализующие те или иные функции. Совершенно понятно, что значение их в системе организации совершенно неодинаково и что всю деятельность организма можно понять лишь как динамическую систему, обусловленную деятельностью ее ведущих частей. Трудно выразить эту систему в терминах торможения – возбуждения; значительно более адекватными являются здесь понятия организации и дезорганизации, регуляции и распада системы поведения, и в них мы видим несравненно большую возможность понять динамику поведения, чем если мы будем подходить к ней с механическими концептами
Такая ситуация «близкого завершения» оказалась наиболее удачной для образования резкого конфликта недостаточности и получения столь же резкой дезорганизации поведения.
Опыт показывает, что возбуждение, начавшееся при конфликте, не только продолжается некоторое время после конфликтной реакции, но и в известной степени влияет на следующую реакцию. Последующий раздражитель падает уже на возбужденную и склонную к дезорганизации почву, и мы часто обнаруживаем здесь эмансипацию моторики от контроля высших кортикальных аппаратов, ту тенденцию к непосредственной передаче возбуждения на моторную сферу, которая свидетельствует об ослаблении участия высших психологических систем и о возвращении реактивного процесса к примитивному, диффузному состоянию.
конфликт провоцировал известное возбуждение, не нейтрализованное данным ответом.
Рисунок 56 приводит типичные примеры такой эмансипации моторики от сложных кортикальных процессов; совершенно очевидно, что тенденция к речевому ответу, натолкнувшись на преграду, не смогла быть удержана в сопряженной моторной сфере так, как она была удержана в ведущей – речевой, и такая дезорганизация реактивного процесса оказалась необходимым следствием конфликта.
часто субъект «не слышал» тех из предъявляемых ему в эксперименте слов, которые относятся к совершенному им преступлению, к травматической ситуации, к аффективному комплексу. Мы за много лет работы почти не встречали случаев нарушения восприятия вне таких аффективных комплексов и вполне разделяем указание Юнга, что «неслышание» является одним из аффективных симптомов. Нам кажется, однако, что простой симуляцией или «нежеланием слышать» объяснить этот факт никак нельзя и что за этими фактами скрыты механизмы, которые мы отметили в данном опыте. Очевидно, что слово, входящее в аффективную или комплексную ситуацию, в некоторых случаях действительно может входить в изолированную от остального психического опыта структуру, которая предполагает резкое переключение на нее и вызывает связанный с этим переключением конфликт. Извращенное восприятие, а иногда даже «неслышание» становится здесь вполне возможным.
Здесь мы имеем исключительно интересный механизм. Восприятие слова, видимо, возможно только в контексте общей языковой установки; чуждый контекст непомерно затрудняет восприятие, извращает слышимое и делает осмысление слова невозможным. В крайних случаях это принимает форму неслышания предъявленного слова, в менее резких – превратное его восприятие, пример которого мы имеем в последнем из приводимых здесь ответов.