автордың кітабын онлайн тегін оқу  Моя мама – уборщица

Чжан Сяомань

Посвящается моей матушке Чуньсян,
чье имя означает «Дыхание весны»

Предисловие

Моя мать своеобразно запоминает события. Не по общему и не по лунному календарю [1]. Мамины воспоминания строятся на важных решениях и переживаниях моей жизни, жизни моего младшего брата, жизни моего отца, ее жизни и жизни ближайших родственников. Моей матери частенько тяжело назвать точный год. Зато она крепко держит в памяти все произошедшие за тот или иной год события.

— Тот год, когда мы с твоим отцом свадебку сыграли.

— Тот год, когда бабушка отошла в мир иной.

— Тот год, когда ты родилась.

— Тот год, когда родился твой брат.

— Тот год, когда ты поступила в среднюю школы высшей ступени [2].

— Тот год, когда твоего деда не стало.

— Тот год, когда ты поступила в универ.

— Тот год, когда ты выпустилась.

И чем дальше уходят воспоминания, тем четче и живее описывает их моя мать. И тем тяжелее ей назвать точный год.

Как-то, когда я уже отработала много лет, на майские каникулы мы с подругой сидели в кафе и обсуждали наших матерей. И я не без раздражения рассказала ей обо всех проблемах, которые у меня возникали, когда после долгой жизни порознь мы с матерью вновь оказывались под одной крышей. Зачастую я не знала, как мне общаться с матерью. Я привела пример: каждый раз, когда я расспрашивала у нее о важных событиях жизни, она не могла назвать точные годы. К тому же моя мать частенько валит все в одну кучу и любит пересказывать болезненные моменты: как они с мужем обходили плановое деторождение, как они с отцом вместе батрачили на рудниках… Объяснить это иначе как маминой неграмотностью я не могла.

Подруга порекомендовала мне книгу «Гендер памяти» [3], которую я внимательно прочла. Думаю, что «спутанность» маминой памяти — это «сфабрикованное беспамятство постфактум». Я все больше говорила с матерью о том, как она росла и жила, о том мире, который она знала и который утратила. И, наконец, стало понятно: ее жизнь — свидетельство бурных времен, но часто мать шла своей дорогой, не всегда совпадавшей с событиями эпохи. По маминым воспоминаниям, в возрасте 21 года, когда моя бабушка, ее мать, покончила с собой, жизнь раскололась. И только после того как она сама стала мамой, ее память начала восстанавливаться на обломках былого. Вселенная моей матери сосредоточена на одном понятии: семья. Поразительно, как ей удается помнить давние дела родных, когда те уже вовсе о них забыли.

Погружаясь все глубже в мамины воспоминания, я стремилась постичь ее — женщину, долгие годы жившую в разлуке с собственной дочерью и вынесшую на своих плечах тяжесть непростых испытаний. Ведь моя мать не только мама, она — дочь моей бабушки, жена моего отца, младшая и старшая сестра в нашей большой семье. Но что более важно — она не просто моя мать, она женщина и самостоятельная личность. Жизнь, которую прожила мать, в корне отличается от той, что дарована мне. Долго мы, мать и дочь, шли разными путями, и, наконец, они пересеклись в одном городе: Шэньчжэне [4]. И нам повезло долгое время вместе пожить на одном месте. И это прекрасная возможность для нас обеих начать все сначала.

Она — моя мать, я — ее дочь. Нас связывает общая кровь. Я очень рано покинула родной дом, сначала из-за учебы, потом из-за работы. Я сама выбрала, кого мне любить и где мне жить. Я слушала, что она говорит, но совсем не вникала в ее слова. Они с отцом работали не щадя себя, обеспечивая меня всем необходимым, чтобы я училась, но, похоже, все что я изучала, шло вразрез с тем, чего желала мне мама. Мой мир все больше отдалялся от ее мира. Оборвалась ниточка, связывавшая мать и дочь, перестали биться сердца в унисон.

У нас обеих отвратный характер. В злобе мы похожи на разъяренных львиц, нас лучше не трогать, чтобы не схлопотать ненароком. Мы страшны в гневе, в такие моменты весь мир нам враг. Мы попадаем в водоворот эмоций и раним всех, особенно тех, кто нас любит.

В спорах со мной у матери есть любимый довод:

— Ты ничего не хочешь слышать! Пройдет время, и ты еще пожалеешь! И тогда грянет гром!

Иногда она может так лишкануть, что переходит на говор наших родных мест:

— Ты ни малясь меня не слышишь. Ни на капелюшечку! [5]

Мой муж и мой отец — молчуны. Когда у матери и дочери случаются всполохи, они пытаются незаметно сбежать за продуктами или сидят, будто в рот воды набрали. И тогда я испытываю жуткое отвращение к себе. Я чувствую, что становлюсь точь-в-точь моя мать.

Долгое время, особенно в те годы, когда мать была полна жизненных сил, а я жадно впитывала все новое, между нами постоянно вспыхивали конфликты. Мы не только ссорились, но и осуждали друг друга будто непримиримые враги. И все же в большинстве случаев я полагалась на нее. А по мере того как она старела, баланс сил между нами медленно смещался в мою сторону.

Чаще всего мать критикует мою манеру одеваться. И это при том, что мне за тридцать. И все равно — каждый раз мать качает головой, наблюдая за тем, как я достаю из коробки экспресс-доставки новую одежку. Иногда, когда меня нет дома, мать вместо меня вскрывает посылку. И вынутый из коробки свитер остается лежать распластанным на диване, будто немой упрек. Мать фотографирует все подряд и отправляет нам с братом. Она бомбардирует нас недовольными голосовушками в Вичате [6]. Она не понимает, как можно покупать одинаковые вещи, просто потому что они нравятся, и к чему покупать то, что, вроде, не особо нужно. Она считает, что у меня «одежды столько, что девать некуда». Брату на меня жалуется. Мать с полным сознанием своей правоты все это не одобряет, а я с полным сознанием собственной правоты покупаю и ношу, что считаю нужным.

Особое значение мать придает тому, что я не хочу детей, и говорит, что люди быстро стареют.

Спрашиваю ее:

— Мама, а в какой момент ты почувствовала, что постарела?

А она отвечает:

— В 45 лет как-то зашивала я одежку и вдруг поняла, что глаз не видит, не могу нитку вдеть в ушко.

Каждый раз, когда я «не слушаю», она с обидой в голосе начинает пересказывать то, что ей когда-то говорила ее мать:

— На свете все так устроено, что дыня защищает семечки, а не семечки дыню. Где это видано, чтобы телочка матушке-корове противилась?

Я спрашиваю:

— Мама, а как я тебе противлюсь?

— Бычишься!

И каждый раз, когда она вдруг скажет что-то язвительное, то потом раскаивается и виновато приговаривает:

— Кроме мамы, никто на свете о тебе не позаботится. Поймешь, когда своих детишек нарожаешь…

В ее словах чувствуются угроза и отчаяние одновременно.

Хотя у нас с матерью постоянно возникает искреннее недопонимание, которое практически невозможно преодолеть, общаться нам оно не мешает. Будучи дочерью, я, в соответствии с возложенными на меня надеждами, радовала ее отличной учебой и благодаря хорошим результатам проделала путь «из грязи в князи»: уехала из деревни, поступила в многопрофильный вуз, нашла работу в крупной интернет-компании. Я попала в мир, где все строится на знании, в мир, в который мама никогда не была вхожа. Благодаря учебе и книгам я обрела возможность анализировать жизненный опыт с помощью письменных источников. Но вопреки всему мать по-прежнему тревожится за мою нынешнюю жизнь, будто все рухнет, как только я перестану работать.

В те моменты, когда я не понимаю свою мать или сталкиваюсь с трудностями, мне на помощь приходит сочинительство. И думается мне, что я могла бы рассказать историю маминой жизни и работы, заполнить пробелы за тот или иной год как в ее, так и в своей биографии. Я обязана это сделать: понять мамино прошлое, описать то, что с ней происходит сейчас, и воссоздать, какой была я. И здесь у меня нет нужды гнаться за смыслом. Пускай это будет общая дорога, по которой мы пройдем вместе — мать и дочь.

Глава 1
ТЦ

«Ни черта я не боюсь!»

2020 год стал для матери решающим.

Если бы вы попросили ее вспомнить это время, она сказала бы: «Тот год, когда была корона». И еще тот год, когда дочь «подняла» ее к себе в Шэньчжэнь.

Наша малая родина — городской округ Шанло в провинции Шэньси на северо-западе Китая. Это глушь, с транспортной инфраструктурой там не особо, и потому местные считают себя живущими «в низах». Вот почему шэньсийцы из поколения моей матери при переезде всегда говорят, что они куда-то «поднимаются»: подымаются в Сиань [7], подымаются в Пекин, подымаются в Гуанчжоу, подымаются в Шанхай, подымаются в Шэньчжэнь… «Подъем» в Шэньчжэнь случился из-за того, что мама потеряла работу. Прервалась ее десятилетняя карьера батрачки. В провинции тогда работы не было вообще.

Большую часть жизни для матери основным вопросом было зарабатывание денег. Она все надеялась скопить их побольше. Она говорила:

— Деньги не кусаются! Чего ты постоянно талдычишь, что цены кусачие? Денег много не бывает.

Мать родилась весной 1968 года. Потому ей и дали имя, связанное со временем года: Чуньсян, что буквально означает «Дыхание весны». Родив сначала одного за другим шестерых сыновей, бабушка родила трех дочерей — одну за другой. Моя мать была восьмым ребенком в семье. Всего несколько дней она ходила в третий класс, но из-за множества проблем была вынуждена бросить школу.

Тогда матери было девять лет. Отрочество и юность она провела в одном большом доме с моей бабушкой — женщиной совершенно неграмотной и с забинтованными ножками [8], а также с последовательно игравшими свадьбы или ожидавшими свадебного часа братьями и сестрами. Мать и бабушка были неразлучны. Во всем мать слушалась бабушку. Даже за отца моего она вышла — серьезное ведь дело! — по настоянию матушки.

В тот год, когда ей исполнилось 21, мать по наказу родителей вышла замуж за моего отца, парня из той же деревни. Потом пришли материнские и воспитательные заботы. В середине и конце 1990-х мой отец по полгода перебивался временными заработками далеко от родных мест, а мать брала на себя всю работу по дому: обрабатывала земельный участок, разводила свиней и кур, ухаживала за моим братом, контролировала мою учебу, улаживала дела наши сердечные. А еще ходила в горы на промысел: в основном выкапывала или собирала на продажу сырье для традиционных китайских лекарств. После того как мы с братом пошли в школу, отец, в сущности, оставил все домашние дела и отвечал только за то, чтобы привозить домой заработанные в дальних краях «бабки». Бывало и такое, что он вкалывал по несколько месяцев, но у него не оставалось денег, чтобы вернуться домой.

Мы с братом поступили в ведущие средние школы высшей ступени. Когда я была в третьем классе, а он в первом, с финансами в семье было напряженно. А ведь родители мечтали, чтобы мы поступили в вузы.

К тому моменту, когда мы с братом стали долгое время проводить вдали от дома, мать уже была в средних летах. Когда ей было 42, она целый год провела на заработках вдали от дома. В первый месяц года они с отцом уезжали и возвращались только на одиннадцатый или двенадцатый месяц. Иногда они отправлялись в одно место, время от времени разъезжались в разные стороны. Ехали они туда, где можно было подзаработать. На время каникул мы с братом регулярно навещали родственников или оставались в школе. Изредка получалось съездить на шабашку к родителям, совсем редко — домой.

Из-за изнурительной работы и утомительных домашних дел мать почти полностью забыла все иероглифы, которые выучила за три класса начальной школы. Она могла написать лишь свое имя. Несколько десятилетий она практически не заглядывала в книги, почти не писала, на местности ориентировалась по условным знакам. И все же у моей матери были свои мудрость и логика. Мир ее был сосредоточен на хороших отношениях с соседями и местными. Моя мать отличается сообразительностью, тонким чутьем, превосходной памятью, умением запоминать детали и рассказывать истории так, будто песню поет. В то же время она готова стоять на своем до последнего и не уступать ни перед чем. Возможно, именно из-за отсутствия формального образования, в словах и делах ей всегда приходилось полагаться на свои ощущения. Мне часто приходит в голову, что в мыслях мать свободнее меня, да и в действиях особого стеснения не чувствует, она живет полной жизнью. Самое главное, — и я хочу это подчеркнуть, — она любит меня.

Что в воспоминаниях у моей матери? Она живо помнит каждое мгновение тех времен, когда, не жалея сил, отдавала всю себя постоянной или временной работе, стремясь обеспечить хоть какой-то заработок.

2010 год:

— Целый год проработала поварихой на ванадиевом руднике в пяти километрах от дома, кашеварила на 50 с лишним ртов. 1000 юаней в месяц [9].

2011 год:

— Тот же рудник, та же работа. Проработала там примерно до двадцатого числа девятого месяца. 1100 юаней в месяц. Вернулась домой, отдохнула с полмесяца, а потом отправилась в уезд Ланьтянь сажать деревья. Вернулась перед Праздником Весны. Много пахала — много заработала: 10 000 с хвостиком.

2012 год:

— Готовила еду начальству, бухгалтеру, завхозу, ремонтникам угольной шахты в городе Ханьчэн. Заодно открыла лавочку. Каждый месяц зарабатывала по 2000 юаней. Папка твой возил сырье. Большую часть времени зарабатывал по 4000 юаней в месяц. На начало осени выпали пятнадцать дней отпускных, и мы съездили домой, помогли заново выстроить обвалившийся под ливнем нужник. А потом я с папкой снова поехала на шахту. Вернулись где-то двадцатого числа на двенадцатый месяц. По дороге домой узнали, что скончалась наша соседка, тетушка Цзиньчжи. Ей было всего 45 лет. Летом она нас с отцом встретила на полпути и подбросила. Вернулась домой — бац, был человек — и нет человека. На те летние каникулы ты еще приехала к нам на шахту и прожила со мной неделю. Помнишь, как ты с горы увидела Хуанхэ? Твой брат поступил в вуз. У нас с отцом совсем не было сил его везти. Хорошо, хоть ты отвезла.

2013 год:

— Сначала я «катала шарики» (отвечала за уборку горной породы) на другом ванадиевом прииске поблизости от нас. Проработала до двадцать какого-то числа седьмого месяца. Потом собирала для семейства Чжан грибы. Еще сходила на свалку, промоталась там с полдня, поссорилась с управляющим, ничего не срослось, так и ушла. Наконец, стряпала еду для рабочих на стройплощадке в уезде Луши. Вернулась на одиннадцатый месяц. Дома я ходила в горы, собирала форзицию, этим подрабатывала, готовилась к Новому году. В тот год я заработала 20 000 юаней.

2014 год:

— Весной сходила на кирпичный завод, день потрудилась, поняла, что не тяну, — слишком тяжело. Тогда я поехала «катать шары» на ванадиевый прииск в Лояне, что в Хэнани. Вернулась к нам в уездный центр на четвертый месяц. День попробовала побыть чернорабочей и снова отправилась «катать шарики» на ванадиевый рудник в пригороде. Так и «прокаталась» до одиннадцатого месяца. В горах выпал снег и дороги обледенели. Пришлось приостановить работы. Вернулась домой и собирала форзицию для деревни, готовилась к празднованию Нового года. Заработала за год чуток поболе: 30 000 юаней.

2015 год:

— Поначалу хотела собирать листья на чайном промысле, но в Сиане заработная плата была повыше. На первый месяц поехала чернорабочей в район Бацяо строить дома. И так до одиннадцатого месяца. Вместе с тетей и шестым дядей заработали 20 000 с лишним [10]. Дома ходила в горы, собирала форзицию. Заработала 4000–5000 юаней.

2016 год:

— Весь год готовила еду для рабочих уездного центра. 1600 юаней в месяц.

2017 год:

— С первого месяца нога жутко разболелась. Но я все равно отработала целый год стряпухой на ферме. В тот год мы переехали в уездный центр.

2018 год:

— Год отдыхала, лечила ногу. Зимой по рекомендации твоего двоюродного брата стала домработницей.

2019 год:

— Весь год убиралась на вилле у подножия горы, ухаживала за матушкой председателя правления. Каждый месяц получала по 2000 юаней. Под конец года ты приехала справлять с нами Праздник Весны[11]. Вот я и бросила работу.

2020 год:

— Подыскала какую-то работенку в уездном центре, но не потянула. Ты нам с отцом предложила подняться к тебе в Шэньчжэнь.

Весной 2020 года родители перебивались случайной работой в нашем родном уезде Шаннань, что в провинции Шэньси.

Это захудалое местечко у южного подножия горного хребта Циньлин, никаких градообразующих предприятий у нас нет. В последние годы, в период кампании по борьбе с нищетой в Китае, многие сельские жители из горных районов переехали в уездные центры. Вот и мои родители воспользовались политикой переселений и переездов и обустроились на новом месте.

Для родителей та весна выдалась тревожной. Большую часть жизни они подрабатывали и добывали средства, чтобы вырастить нас с братом. А когда столкнулись с тем, что не могут подыскать подработку, то растерялись. Особенно это касалось матери — при каждом созвоне я чувствовала, как она нервничает.

Тогда я предложила отцу и матери приехать Шэньчжэнь, здесь я могла помочь найти работу на месте. Я перебралась сюда после окончания вуза и отработала в городе уже шесть лет. Здесь же я встретила будущего мужа. Мы арендовали квартиру на две спальни и одну гостиную.

В тот год матери было 52 года, а отцу — 60. Для них этот переезд должен был стать первым опытом дальней поездки на юг, на расстояние 1500 километров от родного края.

Поначалу мать отказывалась переезжать в Шэньчжэнь, волновалась, что они будут мне в тягость, переживала, что не найдут работу, ведь если и ехать в Шэньчжэнь, то главная цель — «денюжку заработать». И ее беспокойство было не беспричинным. В 2017 году у матери диагностировали синовит левого колена. Потребовался год с лишним, чтобы она смогла хоть немного восстановиться. Но при ходьбе ногу она все равно подволакивает, будто тяжелый груз тянет.

Когда наши родственники из уездного центра — мои тетушки, дядюшки и прочие, прознали, что мать собирается в Шэньчжэне искать работу, почти все они воспротивились этому. Даже отец как бы невзначай говорил о том, что тревожится за ее ногу, но не было понятно, сам он за или против поездки. Я же все время подбадривала мать. Пускай хоть съездит и посмотрит, как у нас все устроено, — и то хорошо. Куда ни поедешь после глубоких рудников Циньлина — все будет комфортнее.

— Мама, чего ты опасаешься? Сама же любила говорить: «Ни черта я не боюсь!»

И в этот раз мать согласилась с «непослушной» дочерью.

Предложение поступило летом, и только к концу осени мать начала собираться. Она устроила генеральную уборку и вычистила каждый уголок нашего дома в уездном центре. Побывали они с отцом и в старом доме у подножия Циньлина, собрали подоспевшие у ворот грецкие орехи, вытащили на циновки и просушили на солнце оставленную на 10 лет в амбаре пшеницу, повыдергивали сорняки с грядок, где у нас росли лекарственные травы, повалили вытянувшийся прямой стрелой позади дома тридцатилетний тополь, вырубили поросль перед домом. И оставили после себя чистенький домик.

Отбыв из старого дома, что находился в горах, они дошли по горному серпантину до остановки, а потом доехали до уездного города. По дороге еще нарвали дикорастущих огурцов, тыковок и клубневого лука. За день до отъезда мать собрала всех сородичей в уездном городе и устроила пышный обед. Даже заболевшая тетушка по папиной линии смогла прийти.

Среди нескончаемого потока дел на весну 2020 года мать обрела редкую возможность отдохнуть. Вместе с отцом они арендовали участок на 20 соток в пригороде уездного центра, прямо у подножия гор, и посадили зерновые и овощи. В дни, когда не удавалось заработать, мать вместе с тетей на этом наделе выращивали кукурузу, капусту, цветы и арахис. И еще договорились вместе ходить в горы, собирали чайные листья, выкапывали пастушью сумку, шли на реку стирать белье, обедали вместе с родственниками, много ходили и долго говорили. В день, когда мать отбывала из уезда, кунжут еще не подоспел. И весь участок перепоручили заботам тетушки.

В ожидании дня отъезда мать все еще попробовала поискать работу на родине. Но все напрасно. Сначала мать пошла на окрестную свиноферму, собиралась снова взяться за стряпню. Но ее подвела нога. Через силу мать отработала полмесяца, получила свои 500 с небольшим юаней и вернулась домой.

Передохнув чуток, устроилась продавщицей в супермаркет прямо рядом с домом. Работала заведующей отделом свежей зелени. Каждый день ей приходилось перебирать более 500 килограммов овощей. У нее под ногтями постоянно скапливалась грязь. Матери очень хотелось научиться пользоваться весами. Это была самая ненапряжная работа в супермаркете. Мать попросила отца записать для нее на бумажке названия и стоимость всякой разной зелени и зазубрила цены по нескольким десяткам позиций. Однако работу эту она все-таки не получила. Юнец, также претендовавший на пост весовщика, прознал, что мать только зазубривает все, и всеми силами стал чинить ей препятствия. Книг мать, разумеется, прочла совсем мало, но ненавидела, когда люди относились к ней с пренебрежением. В порыве праведного гнева она бросила работу. Хорошо, что заработала хоть 2000 с небольшим юаней.

Наступил май. Пришла пора собирать урожай горного чая, и уездная фабрика стала зазывать на работу женщин. Прослышав об этом, мать договорилась с тетушками, с которыми была хорошо знакома. Они каждый день вовремя выходили на работу и работали на конвейере по десять с лишним часов за 5 юаней за час. На такой работе много ходить не надо, зато приходится долгое время сидеть на одном месте. От отсутствия движения ноги у матери иногда опухали — приходилось брать отгулы, чтобы восстановиться. Трудолюбие у нее заложено, можно сказать, на генетическом уровне, впрочем, как и страх нехватки денег. Если где-то есть возможность подзаработать — она не преминет воспользоваться ею.

Мать продержалась на фабрике до самого конца чайного сезона. Все заработанные суммы она аккуратно записывала в тетрадочку. В общем получилось 5000 с лишним юаней. Однако с тех пор, как мать покинула уездный центр и вплоть до момента, когда я закончила писать книгу, оплаты этой работы мы так и не дождались. У нас в родном краю принято выплачивать деньги за несколько дней до Праздника Весны. Три раза подряд перед новогодними каникулами мать писала в Вичат и каждый раз получала один и тот же ответ: «Извиняйте».

На август мать подыскала себе новую работенку. В окрестностях уездного центра стали собирать грибы, и понадобились люди, которые бы их чистили. Начальник жил в том же пригороде. Каждый день в пять утра мать поднималась сама и будила отца, они отправлялась к дому работодателя, где с утра до вечера возились с грибами. Когда грибов было много, родители возвращались домой уже глубокой ночью. Каждый день им удавалось загрести по 100 юаней да что-то по мелочи. К концу сезона сбора грибов у матери с отцом на двоих вышло чуть больше 1000 юаней.

Все работы, на которые мать устраивалась в первой половине 2020 года, по сути были батрачеством, но с большими перебоями: каждая новая работенка — стряпня, перебор чайных листьев, обработка грибов — длилась по времени все меньше и меньше… И все это был изматывающий физический труд.

К сентябрьской поездке мать морально готовилась слишком долго. К счастью, она все-таки решилась ехать, воспользовавшись моментом, когда вся страна уходит на праздники по случаю Дня образования КНР [12]. Мать впервые села на поезд дальнего следования и отправилась в далекое путешествие.

До приезда в Шэньчжэнь мать доезжала максимум до Лояна. В 2014 году она там «катала шары» на ванадиевом прииске. За каждую вагонетку ей платили по 1 юаню и 4 мао [13]. В месяц мать зарабатывала более 2000 юаней. Устроилась она на рудник в феврале, а вернулась домой уже в апреле. Не потянула тяжелую работу.

Я купила родителям билеты в плацкартный вагон поезда, отправлявшегося в первой половине дня 26 сентября 2020 года из уездного центра, он шел прямо до Шэньчжэня. После ночи с бесконечными звонками и голосовушками в Вичате мать и отец наконец-то прибыли в пункт назначения.

Я приехала встречать их на Северный вокзал Шэньчжэня.

Мать была в рубашке с длинными рукавами и в штанах. Первое, что она сказала, увидев меня:

— Какая у вас жарища!

Родители привезли с собой массу вещей, которые они тащили на спине и еле удерживали в руках. По большей части это был урожай с того самого участка, который они арендовали семь месяцев за 20 юаней, — кулечки высушенных на солнце и готовых к употреблению продуктов: сушеные грибы-муэр, сушеные горчичные листья, сушеные кусочки тыквы, сушеный острый перец и сушеная кукуруза. Еще мать привезла с собой белые-пребелые грецкие орехи с дерева перед нашим старым домом, сделанный по традиционной рецептуре острый соус от тетушки и купленные в гипермаркете RT-Mart [14] в уездном центре две пары обувки с мягкой подошвой и квадратными рантами, наподобие туфель Мэри Джейн. В них мать собиралась искать работу.

— Твоя мамка все делает на совесть, — заметил отец.

В багаже у родителей также обнаружились недоеденные снэки, яблоки, освежающие напитки, булочки, молочка… Это родственники постарались основательно затарить их перед поездкой. И при этом мать еще сокрушалась, что не все захватила с собой: засушенный сычуаньский перец, который она заготовила, когда работала на шахте в Ханьчэне, и сделанную своими руками заправку к салатам.

Я не виделась с матерью семь месяцев начиная с Нового года. И сразу поняла, что нога ее так и не прошла. Да и мать явно сомневалась, что сможет подыскать себе работенку на новом месте. Грамоты она особо не знала, едва ли говорила на стандартном китайском, не умела ездить на велосипеде, не ладила со смартфонами (особенно с навигаторами).

Первые дни в Шэньчжэне мать провела в смятении. Она все время увязывалась за мной, боялась ненароком заблудиться, уточняла у меня, что и где находится, но все равно пребывала в сильном страхе. С трудом она начала уживаться с этим крупным городом. А я — после десяти с лишним лет разлуки — решила вновь попробовать подольше прожить с матерью под одной крышей. Себя я успокаивала тем, что мы сможем приспособиться друг к другу. Я даже представить не могла, что нам с матерью предстоит вместе провести три «пандемийных» года и переделать столько дел…

В первую неделю по прибытии в Шэньчжэнь мать впервые прокатилась на метро и на двухэтажном автобусе, впервые побывала на море, прикоснулась к морской воде и ощутила ее запах. Мать привели в изумление кокосовые пальмы, выстроившиеся, подобно электрическим столбам, на побережье. Тогда же она впервые увидела раскинувшийся по ту сторону Шэньчжэньского залива Гонконг. И тогда же мать впервые воочию убедилась, что в Шэньчжэне я живу не столь беззаботной жизнью, как она себе представляла, и оценила, насколько высоки цены в большом городе. Мать возбужденно рассказывала по видеосвязи оставшимся в родных краях близким обо всем, что видела и слышала, не забывая заодно вставить, что сильнее всего ее беспокоили перспективы отыскать себе на новом месте работу и отложить какие-нибудь деньги на старость. Под конец общения мать еще всегда неизменно объявляла тетушкам, что если работенка не подвернется, то она через несколько дней обязательно вернется в родной уездный центр.

— Спешат все время шэньчжэньцы, гонятся за денюжкой. Катят юные доставщики еды на своих велосипедах, не видя неба над головой и не ощущая земли под колесами.

Обустроившись и отдохнув за каникулы на День образования КНР, мы взялись за поиски работы. С учетом того, что каждый день надо было возвращаться домой, мы старались подыскать место недалеко от нас, в пределах километра, но возможности матери были весьма ограничены. Я запостила ее резюме на сайтах по трудоустройству. Сначала мы отказались от вакансий няни на дому. Почасовикам и домоправителям надо уметь пользоваться смартфоном, так что эти вакансии мы также отложили на потом. Работа в сфере услуг предполагает, что надо долго простаивать или просиживать на одном месте. Отказались и от этого. В конечном счете мы устроили семейный совет и решили поискать что-то связанное с уборкой, чтобы мать на работе потихоньку привыкала к жизни в Шэньчжэне. А что делать дальше — время покажет.

И действительно начало поступать немало звонков. Но там место работы далековато, а здесь надо отрабатывать смены по 16 часов. После серии переговоров мы стали искать работу офлайн.

В целом поиск места уборщицы оказался легче, чем мы предполагали. Подыскивать такую работенку не слишком сложно. Мы обошли окрестные ТЦ, офисные здания и жилые комплексы, расспросили занятых там уборщиков и дворников, уточнили, как дядюшки и тетушки приблизительно маминого возраста искали работу. После долгой череды отказов и уходов от прямых ответов одетый в униформу мутно-белого цвета мужчина в дверях престижного ТЦ наконец сообщил нам, что им как раз нужен человек на уборку. Он поделился с нами номером начальника клининга и, уточнив мамин возраст, заметил, что утроиться на работу скорее всего получится. А то рук совсем не хватает. Пошли мы с матерью искать хозяйственный отдел.

Тот располагался на –1 этаже ТЦ. Под потолком — разные трубы и вентиляционное оборудование. Отыскала я главного хозяйственника, точнее, хозяйственницу — начальницу Ван. Поглядела она на мать, спросила, чем та раньше занималась. Мать отвечала на вопросы на своем привычном говоре, а я переводила начальнице на стандартный китайский. Все, что мать говорила, сводилось к одному: не боюсь никакой работы. Начальница достала бланк, за простеньким столом я помогла матери внести всю нужную информацию. Оформили договор. И еще отправились снять отпечатки пальцев для отчетности.

В договоре значился полный рабочий день и четыре выходных в месяц. Если человек работал по восемь часов в день, то ему полагалось в месяц 2500 юаней, по шестнадцать часов — 5000 юаней. Если в какой-то из выходных вызывали на службу, то при восьмичасовом рабочем дне платили сверхурочные в размере 80 юаней за день, при шестнадцатичасовом — 160 юаней. За всю свою карьеру батрачки мать так и не узнала, что такое «пять страхований и один фонд» [15]. И сейчас она также осталась без социальной поддержки.

На тот момент в Шэньчжэне дела с МРОТ обстояли следующим образом: при полном рабочем дне должны были платить не менее 2200 юаней в месяц, при неполном — 20,3 юаня в час.

Мать выбрала график работы по восемь часов в день, с семи утра до трех дня, за 2500 юаней в месяц. Это отвечало ее изначальным ожиданиям.

Потом начальница вызвала уборщицу, чтобы та показала матери, чем они занимаются, — считай, «провела обучение». Мать назвала их «учителями». И вопреки языковому барьеру быстро усвоила азы. Не прошло и часа, как мать поступила на работу в дорогой ТЦ в районе Футянь [16]. Она обзавелась формой, бейджиком, заколкой, чтобы волосы не лезли в лицо, и картой China Merchants Bank. Впервые за всю жизнь мать получила профессиональное звание: уборщица. И хотя ей предстояло просто убирать за другими, мать была очень рада наконец-то получить работу. Она предвкушала тот день, когда в первый раз получит зарплату, которая в установленное время поступит на счет и упадет на ее банковскую карту. Ранее все свои заработки она всегда получала наличными.

Мамина форма представляла собой белый балахон со стоячим воротничком и черные брюки прямого кроя. Заколкой для волос служила старомодная бабочка темно-синего цвета. Разумеется, все это дополнили «Мэри Джейн», которые мать себе купила в уездном RT-Mart. Прямоугольный бейджик с номером «6165» был выполнен из нержавейки. Его следовало цеплять за вторую застежку на правой стороне балахона.

Ранним утром 10 октября 2020 года облаченная в униформу мать, лавируя между беспорядочно снующими под тусклыми лучами шэньчжэньского солнца людьми, вошла в гипермаркет на проспекте Шэньнань [17], тем самым официально положив начало своей карьере уборщицы в Шэньчжэне.

«Вот она, жизнь!»

У меня нет точных данных по тому, сколько в Шэньчжэне крупных торговых центров площадью около 50 000 квадратных метров, где для поддержания чистоты и наведения порядка нужна целая команда уборщиков.

Шэньчжэнь — крупный город, узкий и длинный по контуру, и недостатка мест для шоппинга здесь не наблюдается. Жилье мы арендуем прямо в сердце центрального района Футянь. По моим ежедневным наблюдениям, здесь на каждые два километра приходится по одному ТЦ. Похоже, шоппинг — одно из важных направлений, на которое уходят все средства, аккумулированные живущими в этом месте людьми. Это верно как для молодежи, так и для старшего поколения.

ТЦ, в котором работала мать, находится в районе Сянмиху, где в основном размещается элитное жилье. В окрестностях — дома, где за один квадратный метр площади приходится выкладывать более 100 000 юаней, самые прибыльные банки с триллионной капитализацией, международные детские сады, где в обязательном порядке проводят собеседования с родителями, и средние школы, в которые зачисляют только при высоких баллах на экзаменах и по факту проживания в районе школы. В потоке людей в роскошном универмаге никто будто и не обращает внимания на обосновавшихся в мегаполисе уборщиков 50–60 лет. Впрочем, это касалось и моей матери, 52-летней тетушки из деревушки в Шэньси. К чему она здесь наводит чистоту? Кому она приходится матерью? Как здесь оказалась?

На мать возложили ответственность за лифты, полы, лестницы и перила на –1 этаже. Это было самое сложное для уборки место во всем ТЦ. Здесь находились всевозможные лавочки с едой и напитками, а также вход в метро, поэтому в начале и конце рабочего дня, а также на время завтрака, обеда и ужина шел плотный поток людей.

О рабочих обязанностях уборщиков можно судить по одному названию профессии: они призваны убираться или, если точнее, поддерживать окружающий мир в чистоте. Мы также часто используем принятые в английском обозначения: «Housekeeping» или просто «HK», что совпадает с английской аббревиатурой Гонконга — Hong Kong, или HK.

Гонконг был самым близким и досягаемым в воображении матери «далеким местом» — по ту сторону Шэньчжэньского залива. После того как она добралась до Шэньчжэня, ей казалось, что и до Гонконга рукой подать. До приезда в Шэньчжэнь мать и подумать не могла, что когда-нибудь окажется здесь; а теперь, стоя перед отделяющей нас от Гонконга полосой воды, она засматривалась на огни, мерцающие вдали — между небом и морем, и мечтательно говорила:

— Не могу представить, как у них там. Сильно ли отличается от Шэньчжэня?

При слове Гонконг мать вспоминает 1997 год, когда она повела детей домой к доктору Вану смотреть специальную передачу по случаю возвращения Гонконга в родную гавань [18]. В тот день вся деревня глазела, как над Гонконгом поднимали китайский флаг. На экранах телевизоров сияла россыпь звездочек. Прошло семнадцать лет, и я перебралась в Шэньчжэнь. Как-то мне совсем не хотелось идти на работу, и я попросила у начальника отгул. Отправилась я на автобусе от улицы Байшичжоу прямо до гавани, к Шэньчжэньскому заливу. Села под хлопковое дерево и стала глазеть на море, на небоскребы по ту сторону, словно выполняя какой-то ритуал. Далеко я забралась! Тогда у меня совсем не было понимания, как я буду устраивать свою жизнь в Шэньчжэне, таком огромном городе. Как и другие выпускники вузов без особых связей, я чувствовала себя лодочкой, заброшенной в океан социума.

И мать в свои 52 года чувствовала ровно то же, что и я тогда. Искала она, как и я, гавань, где можно бросить якорь.

Для матери уборка — это динамика, последовательность действий, набор процессов. По деликатным представлениям уборщиков, чем меньше в ТЦ людей, тем лучше. Тогда поменьше будет следов от ног и рук, которые надо затирать, поменьше стаканов из-под бабл-ти, грязных салфеток, волос, рекламок, масок, которые надо собирать. А вот для ТЦ посетитель — боженька, и если не случится непредвиденного, то ТЦ будет ждать его с десяти утра до десяти вечера. Уборщики должны обеспечить чистоту — ведь посетителям ТЦ она очень важна, а идеальная чистота способствует расточительству. Уборщики не могут прерваться ни на миг. Создается впечатление, что они одержимы потребностью вечно трудиться. Поэтому менеджеры прибегают к двухсменному графику: с 7:00 до 15:00 и с 15:00 до 23:00. Причем некоторые уборщики готовы отрабатывать две смены подряд, по шестнадцать часов за день. Моя мать предпочла работать в дневную смену, чтобы уже в три часа можно было уходить со службы.

С точки зрения матери, лучшим применением ее талантов в ТЦ была уборка санузлов — там не нужно много ходить, да и площадь зоны очистки небольшая. Однако на этом посту надо отбывать по шестнадцать часов, и уже давно нашлись тетушки, которым полюбилось это место, и легко уступать завоеванное они не собирались. И мать, осознавая в полной мере всю сложность стоявшей перед ней задачи, все же решила взяться за дело.

Каждое утро она поднималась в 6:30, быстро собиралась, спускалась на улицу, выходила из нашего ЖК, проходила вдоль дороги, пересекала улицу по сигналу светофора, сканировала карточку на входе, здоровалась с охранниками, садилась в лифт и спускалась на –1 этаж ТЦ. К тому времени на часах уже было 6:50. После сканирования отпечатков пальцев и ввода времени прихода на работу, начальница проводила утреннюю планерку, распределяя между всеми работу на день. После этого следовало немедленно приступать к своим обязанностям.

Пик маминой работы приходился на период до десяти утра, то есть до того как ТЦ открывал двери для посетителей. Вместе с коллегами мать должна была следить за тем, чтобы ТЦ предстал перед покупателями во всем блеске. Начальница к уборщикам предъявляла жесткие требования: нельзя было оставить ни единого пятнышка. Мать сначала час с лишним драила полы, потом полчаса чистила и дезинфицировала лифты. Между делом она пару раз спускалась в подземный гараж, чтобы под краном отмыть швабру.

Проще всего во всем этом процессе было начищать поручни и барьеры. Их мать всегда оставляла напоследок. Такова логика ее работы: начинать с самого тяжелого. До 10:30 полагался получасовой отдых, который не успевшие позавтракать сотрудники из дневной смены использовали, чтобы подзаправиться. Эти полчаса служили уборщикам и временем обеда. Полуденного отдыха для утренней смены предусмотрено не было, так что перекусить они могли только в этот промежуток. Мать приносила с собой в холщовой сумке приготовленную накануне еду, которую можно было быстро подогреть в микроволновке. На десять уборщиков приходилась всего одна печка, за право пользования которой разворачивалась чуть ли не борьба.

После перекуса вся мамина работа сводилась к тому, чтобы прохаживаться взад-вперед по –1 этажу с сумкой, полной средств для уборки. При обнаружении грязного участка его следовало дочиста протереть тряпкой. И так матери приходилось накручивать круг за кругом по вверенному участку. Пять часов рабочего времени вплоть до 15:00 проходили крайне однообразно и от того были особенно невыносимы. Матери не просто не нравилось долгое время ходить из стороны в сторону — такая ходьба отзывалась болью в ногах. Однако в начале работы в ТЦ, желая удержаться на месте, мать скрыла от начальницы то обстоятельство, что страдала синовитом. Да и просто так заговаривать с другими сотрудниками ТЦ было запрещено. Если начальница заставала мать за беседами, то сразу бранилась, что та бездельничает. В какой-то мере такое положение дел сильно подавляло мамину природную склонность к общению. Она должна была ежесекундно быть при деле. Ведь ТЦ целиком находится под видеонаблюдением.

Раз в час матери надо было заходить в лифтовой холл, чтобы отметиться в табеле. Оставив учебу еще в 10 лет, мать больше никогда не писала. В табеле она неуверенной рукой вписывала по восемь раз на дню — черточку за черточкой — свое имя: «Чуньсян». На каждый иероглиф у нее уходило секунд тридцать. И все равно каждый раз подпись не помещалась в рамку.

Согласно регламенту клининговой службы, уборщикам все 8 часов работы нельзя было стоять без дела. Да и в публичных зонах не было мест, где можно было бы присесть и передохнуть. Матери удавалось ухватить несколько минут, когда контролеры отлучались от экранов видеонаблюдения. Тогда она уединялась и позволяла себе немного расслабиться на скамеечке в женской уборной.

Чистотой в ТЦ заведовала аутсорсинговая профильная компания, специализировавшаяся на уборке и озеленении всевозможных торговых площадей, офисных зданий, жилых комплексов и правительственных учреждений. Соответственно, компания эта была подрядчиком, а ТЦ — заказчиком. При администрации ТЦ имелась отдельная группа служащих, контролировавшая работу уборщиков. По большей части этим занимались молодые люди. Суть их полномочий заключалась в том, чтобы патрулировать требующие очистки точки и своевременно обнаруживать места, которые уборщики не доработали: то клочок бумажки не убрали, то брошенную защитную маску не подняли, стаканчик из-под воды не забрали, листочек не заметили, пятнышко пролитой жидкости не вытерли, — в общем искали всевозможную грязь. Выявленные неопрятности фотографировались и отсылались в Вичат-группу. Каждый отдельный случай «свинства» становился предметом пристального внимания и обсуждения в группе, на которую было подписано и руководство. Начальница матери прямо заводилась. Ведь это заказчик проявлял недовольство! Начальница незамедлительно отдавала распоряжение ответственному за участок пойти прибираться. В особо тяжелых случаях применялись штрафы. Точь-точь как у меня на работе: если я в чем-то допускаю промах, то начальство сразу же вводит санкции. Власть штука стратифицированная, все мы элементы одной общей системы.

Уборщиков изрядно бесила эта молодежь, они ощущали недостаток понимания. Как-то проходила инспекция, в ходе которой девчушка устроила матери выговор — та не до конца оттерла черные разводы на полу. Мать рыдала в три ручья прямо на месте, на нашем говоре она пыталась объяснить, что эти пятна вовсе нельзя вывести, и предложила девушке самой попытаться это сделать. Проверяющая ничего не поняла, немного позлилась и больше не приходила жаловаться. Да и вообще после того случая дамочка редко приходила с проверками в мамину зону уборки. Позже мать узнала, что эта девушка с коллегами за ее спиной рассуждали о том, насколько несговорчивые эти «люди с гор», только и знают, дескать, как отговорки себе придумывать. Мать затаила большую обиду.

Впрочем, иногда люди относились к матери по-доброму. Нередко так выходило, что юная проверяльщица подлавливала мать за сидением на выставленной в женской уборной для покупателей и прочих гостей скамеечке. Мать объясняла, что у нее с ногами не очень хорошо, и, к счастью, это находило понимание. Позже, когда та девчушка обнаруживала мать отдыхающей на скамеечке или унитазе, она лишь мягко напоминала, что лучше не затягивать с передышками, или же делала вид, что не заметила мать. За такое отношение мать была ей весьма признательна. Иногда я и сама видела в ТЦ эту служащую, которая иногда «в упор не замечала» мать. Мать все время просила меня не забыть поблагодарить девушку.

Матери нужно было потихоньку привыкнуть к непростым отношениям между людьми в Шэньчжэне. Нельзя всех разделить на однозначно хороших и однозначно плохих.

После полудня время будто замедлялось, и некоторые уборщики, пользуясь тем, что за ними никто не присматривал, пытались подзаработать на продаже собранного мусора, преимущественно картонных и бумажных коробок. Но в этом крылись определенные опасности. Тех, кого администрация ловила за этим занятием, в обязательном порядке увольняли. Мать чувствовала непреодолимое желание подзаработать, но она не отличалась мобильностью из-за проблем с ногой и носиться в поисках коробок просто не могла. Каждый раз, когда у нас заходил разговор на эту тему, мать сетовала на собственную никчемность, досадовала, что с возрастом ноги пришли в негодность. Но меня очень радовало, что она вообще справлялась с работой. Человеку вовсе не обязательно мериться с другими возможностями заработка.

Уборщикам запрещалось собирать гофрокартон. Это фактически означало, что первый этап сортировки отходов, за которую топили во всем Шэньчжэне, в таком месте, как наш ТЦ, просто не осуществлялся. По мнению уборщиков, оценивать то, какую вещь можно отнести к мусору, следует по тому признаку, можно ли ее продать, а не по тому, грязная она ли нет. В принципе, такие люди, как моя мать, лучше всех разбираются в конъюнктуре мусорного рынка Шэньчжэня. Они внимательно отслеживают колебания цен на такие позиции, как макулатура, картон, металлолом, стекло и пластик. И только из-за того, что в клининговой компании действовали жесткие наказания за такие инициативы, уборщикам приходилось складировать весь мусор в одинаковые черные мешки и спускать на грузовом лифте на паркинг, где находилась площадка для утилизации мусора.

Был случай, когда начальство вскрыло один за другим тайники, куда одна тетушка из Сычуани спрятала весь собранный гофрокартон: в шкафу пожарного крана, за перегородкой под раковиной, за воротами на лестничном пролете. Мало того, что ее прилюдно отчитали, так еще и оштрафовали на 500 юаней.

Вот мать больше и не помышляла о том, чтобы собирать гофрокартон и сдавать его за деньги, хотя с завистью смотрела на ту супружескую пару, которая занималась в нашем районе исключительно этим. У той парочки имелся трицикл и склад для этих целей. За месяц они умудрялись зарабатывать по несколько десятков тысяч юаней. На вырученные деньги они обеспечили жильем оставшихся в родных местах детей [19]. Я напоминала матери:

— Не забывай, что они в Шэньчжэне давным-давно, у них здесь все схвачено.

По мере того как мать знакомилась с новыми людьми, она и сама потихоньку поняла, что в годы ее молодости Шэньчжэнь был всего лишь тем местом, куда устремлялись люди с большими надеждами. Тогда, чтобы разбогатеть, достаточно было просто перебраться сюда. Если бы раньше была возможность возить мать батрачить не по стройплощадкам, рудникам и фермам, а сюда, то ее судьба могла бы сложиться совсем иначе. И вот наконец ее привезла в Шэньчжэнь собственная дочь. Правда, теперь тело отказывалось поспевать за маминым желанием зарабатывать побольше.

Мать любит в шутку говорить, что если бы она в молодости приобрела участок в Шэньчжэне, то ее дочери и сыну не пришлось бы так туго. Ах, мама, милая ты моя… Как же непосредственно и практично она мыслит. Многие люди, с которыми я имела возможность общаться в Шэньчжэне, при воспоминаниях о тяжелейших решениях по жизни всегда с несколько скорбной усмешкой замечают:

— Как бы было хорошо, если бы мы тогда собрали все накопления и прикупили себе жилье в Шэньчжэне.

Сколько же на жизнь одного человека приходится таких «если бы»? Моей матери тоже пришлось смириться с тем, как сложилась ее судьба.

И хотя вся деятельность матери состояла из предписаний и инструкций касательно того, как беспрестанно очищать постоянно замарываемые перила и копаться в набрасываемом из раза в раз посетителями мусоре, это все равно была самая легкая работа, которую ей когда-либо приходилось выполнять. Обязанности не слишком тяготили ее, она демонстрировала тот же непоколебимый оптимизм, что и в те годы, когда жила в сельской местности. Ни на секунду не возникала мысль вернуться к тому, чем она занималась до прибытия в Шэньчжэнь: черной работе на стройплощадках, готовке еды в больших котлах, организации магазинчиков на приисках, покраске стен в отстроенных многоэтажках, разведению уток при госхозах.

Со временем мать приноровилась к новой работе и овладела всеми необходимыми тонкостями. Она даже стала общаться с окружающими. На стандартном языке она говорила плохо, но совершенно не боялась болтать. Практически все уборщики были из деревень, по большей части — женщины за 50–60 лет, и мало кто из них сносно изъяснялся на общепринятом языке. Мать сначала присматривалась к тому, кто с виду подружелюбнее и пообщительнее, а затем, пользуясь свободной минуткой, сама обращалась к с дежурной фразой:

— Сестрица, а ты откуда?

Моя мать — талант от природы по части заведения знакомств. Еще в провинции она умудрялась по дороге домой с той или иной подработки наболтаться со всеми, кто ей попадался на пути. Поначалу в Шэньчжэне для матери все было в диковинку. Она частенько пересказывала мне, что видела и слышала на работе. Я уже тогда сама начала присматриваться к сообществу пожилых уборщиков Шэньчжэня. Мать стала для меня вторыми глазами, благодаря которым я узнавала скрытые реалии жизни в большом городе.

После того как мать установила контакты со всеми коллегами-сверстниками по ТЦ, стало понятно, что многие из них перебивались булочками и фруктами, оставшимися после продажи в супермаркетах. Иногда уборщики забирали себе в качестве обеда на следующий день отварной рис, остававшийся после гостиничных фуршетов и шведских столов. Была одна уборщица, которая страдала диабетом. Так она по сусекам набирала рису на все три приема пищи в день. Перемешав рис с соусом «Лаоганьма» [20], она замораживала его в холодильнике и потом потребляла, разморозив на пару.

Среди наводивших чистоту в ТЦ людей далеко не только одна моя мать скрывала какие-то болезни. В большинстве своем уборщики мучались такими хроническими недугами, как заболевания желудка и диабет, которые в краткосрочной перспективе не особенно влияют на жизнь человека. И поэтому многие вообще не видели в своих физических особенностях чего-то заслуживающего внимания, а крепились и держались.

Самое незначительное число уборщиков, подобно матери, трудилось по 8 часов в день. Чаще всего они выходили на двойные смены по 16 часов, на отдых времени совсем не оставалось. В ТЦ частенько приходилось заставать уборщиков, отсыпавшихся в укромных уголках или на планерках. Все изыскивали разные способы передохнуть, например, постоянно отлучались в уборную. Но слишком часто ходить по нужде было нельзя. Если контролеры кого-то ловили на этом, то устраивали разнос в чатике.