— Эх! — сказал папа. — А я-то хотел вступить с тобой в философский спор в духе графа Толстого. Был в России такой замечательный старик. Он все время спрашивал: «Построили железную дорогу, а ехать-то куда? Изобрели телефон, а говорить-то о чем?» Вот и я так подумал. Сэкономить время, а чего ради? А
3 Ұнайды
И хотя, конечно, почти все эти девицы что-то слышали от старших сестер и подружек, что-то читали во французских романах, а кому повезло, у кого были старшие братья, тайком заглядывали в тщательно завернутые пачечки с маленькими, размером с почтовую марку, неприличными картинками, которые их братья держали в нижнем ящике стола под кипой старых тетрадок по физике, — но все равно обо всем этом они знали как-то туманно, отрывочно и неточно.
1 Ұнайды
Справедливость — это тоже власть. Вершить справедливость имеет право тот, у кого есть сила.
1 Ұнайды
. Я просто хочу тебе сказать, что вот это все, что я тебе говорила, — от Гомера до носового платка, от чистых подмышек до Аристотеля, включая вкус в обстановке квартиры, — это и есть то, без чего все остальное валится и рушится. Остается отрыжка, злоба, вранье, подлость и сладострастная жестокость. Тупость, нелогичность, безумная жизнь.
О, эти страшные три слова! Как заклинание. Как шаманский бубен. Как самая главная ложь нашего времени. Что бы ни случилось с тобой, с семьей, с народом, с империей — отовсюду несется это успокоительное: «все будет хорошо!» Этому невозможно противиться. Это как приход лета или зимы. Как наступление старости. Или как желание выйти замуж и рожать детей. Это наша проклятая природа, которая заставляет нас, против всякой очевидности, против всякой логики, против всех уроков истории, отчаянно дергать за веревку этого старого колокола и звонить: «все будет хорошо!»
О, эти страшные три слова! Как заклинание. Как шаманский бубен. Как самая главная ложь нашего времени. Что бы ни случилось с тобой, с семьей, с народом, с империей — отовсюду несется это успокоительное: «все будет хорошо!»
Наверно, во мне заговорило смешное мещанское чувство, не чуждое и аристократам. Папа называл это чувство особой фразочкой: «Ну, раз уж мы пришли!» По-плебейски потирая руки и подмигивая. «Ну, раз уж мы пришли на зимнюю выставку в Бельведер, пойдем заодно посмотрим и старую экспозицию. Освежим, так сказать, в памяти». «Ну, раз уж мы пришли в оперу, послушаем и квартет, который играет в антракте». «Ну, раз уж мы пришли в ресторан, расселись, официанты разложили салфетки у нас на коленях, то как-то смешно требовать кофе и грушу в сиропе. Давайте как следует пообедаем, раз уж мы пришли». Вот я сейчас тем же манером вдруг подумала: ну, раз уж мы с господином Фишером оказались ночью за запертыми дверями…
— Как с тобой приятно разговаривать, — сказала я. — Разговор сразу уходит от всего тяжелого и реального в какие-то общие милые материи.
— Часто бывает проще махнуть рукой. Вернее, кажется, что так проще. Забыть про долги, которые тебе не отдали, не обращать внимания на слова, сказанные в запальчивости, не слушать сплетен и так далее. Прощать измену жены и подлость друга. И все это кажется очень возвышенным, аристократичным и благородным. Как говорится, «мы выше этого». Возможно, иногда так и надо. Но очень редко.
— Ненависть вечна! — сказал дедушка. — Вражда вечна. Земля удивительно тесна, моя милая Далли. На любом клочке земли, где живут люди, непременно кто-то жил раньше. Его изгнали и не дали вернуться.