Ибн-Зайат – арабский писатель и поэт XI в. – Здесь и далее, кроме особо отмеченных мест, примеч. редактора
Ум старается установить соотношение – последовательность причины и следствия – и, будучи бессилен сделать это, подвергается неизвестного рода временному параличу
Ум, склонный к безумию, вполне мог поддаться подобным влияниям – особенно если они согласовались с его излюбленными предвзятыми мыслями –
стол был опрокинут – гробы рушились – жбан с пуншем упал в очаг, а дамы в истерику.
но, раз дело идет о том, чтобы пить за здоровье дьявола (с которого да снимет Бог проклятие), и чтобы на моих костях с мозгом ползать перед тем сквернорожим величеством, который, – что я знаю так же хорошо, как то, что я грешный человек, – есть не что иное, как Тим Херлигерли, суматошный комедиант, – это уже, пардон, дело будет совсем другого рода, и этого уже разуму моему никак не постичь и не уразуметь.
С выдающимися скулами, с длинным ястребиным носом, с убегающим подбородком, с отпавшею нижнею челюстью и огромными выпуклыми белыми глазами, выражение его лица, хотя и всегда окрашенное известного рода упорным равнодушием ко всему и всем вообще, было тем не менее крайне торжественно и серьезно превыше каких-либо попыток подражания или описания.
Маленькие глаза, цвета неопределенного, мигали где-то далеко там сзади в его голове. Нос его пребывал схороненным в массе плоти, которая облекала его круглое, полное и пурпурное лицо; и толстая верхняя его губа покоилась на еще более толстой нижней с видом благосклонного самоудовлетворения, еще более усиливавшегося привычкою собственника время от времени их облизывать. Видимо, он смотрел на своего высокого корабельного товарища, наполовину дивясь, наполовину насмешливо и смотря иногда прямо на его лицо, как красное заходящее солнце смотрит на утесы Бен Невиса.
Искушаемый постоянной возможностью доставлять себе порочные наслаждения, мой прирожденный темперамент проявился с удвоенной стремительностью, и, в безумном ослеплении отдавшись беспутству, я порвал самые общепризнанные узы благопристойности.
только сумасбродством молодой и необузданной фантазии – чьи заблуждения были только неподражаемыми капризами – чья порочность, самая черная, была только беззаботной блестящей эксцентричностью.
В манерах пришлеца, в нервном трепете его приподнятого пальца, который он держал в пространстве между моим взглядом и мерцанием, струившимся через окно, было много чего-то, что исполнило меня безграничным изумлением; но не это чувство так сильно поразило меня. Меня поразила интонация торжественного увещания, слышавшаяся в этом тихом, необыкновенном свистящем шепоте, прежде всего характер, выражение этих простых и знакомых звуков, – они принесли с собою целую бездну торопливых воспоминаний о прошедших днях и поразили мою душу как током гальванической батареи. Прежде чем я успел опомниться, он исчез.