Лиллиан долила кофе в чашку мужа и подала ему через стол.
— Прекрасные руки, — пробормотал он, критически разглядывая их при получении чашки, — неизменно прекрасные руки.
— Спасибо. Я не люблю цветистость, когда ее вымучивают, чтобы прикрыть дыру, заменить что-то. Но я не против, когда она идет от избытка. Тогда это не цветистость, а просто насыщенный цвет.
— Очень хорошо; но не все любят насыщенный цвет. Он утомляет. — Сент-Питер сложил салфетку. — Теперь мне пора за работу.
— Погоди. У тебя вечно нет времени поговорить со мной. Скажи, пожалуйста, когда это началось в истории хороших манер — обычай, который диктует, что, если мужчина доволен своей женой, или своим домом, или своим успехом, он не должен открыто упоминать об этом? — Миссис Сент-Питер говорила задумчиво, словно не впервые размышляла на эту тему.
— О, это уходит далеко в прошлое. Думаю, началось в эпоху рыцарства — рыцари короля Артура. Неважно чьи. Тогда возникло некое ощущение, что мужчина должен совершать подвиги, и не говорить о них, и не произносить имя своей дамы, но воспевать ее в образе Филлиды [8] или Николетты [9]. Сдержанность в самых глубоких чувствах — красивая идея: она помогает сохранять их свежесть.
— У восточных народов не было эпохи рыцарства. Им она была не нужна, — заметила Лиллиан. — А эта сдержанность сама становится показной, тщеславной суетностью.
— Ах, дорогая, все на свете — суета! Не спорю. Теперь мне правда пора, и жаль, что я не умею играть в эту игру так же хорошо, как ты. Я не горю желанием работать тестем. Это ты поддерживаешь мяч в воздухе. Я в полной мере ценю твои старания.
Когда он встал, жена задумчиво произнесла:
— Возможно, это потому, что тебе не достался нужный зять. А ведь он тоже обладал насыщенностью расцветок.
1 Ұнайды
— Вот видишь! Ты как собака на сене! Не позволяешь ему обсуждать твои дела и раздражаешься, когда он говорит о своих.
— Признаю, не выношу, когда он говорит о Броди как о своем деле. Я имею в виду Тома, конечно, а не это чертово поместье! То, что он назвал его в честь Тома, просто в голове не укладывается. А Розамунда это терпит! Какая бесстыдная наглость.
Миссис Сент-Питер задумчиво нахмурилась:
— Я знала, что тебе не понравится, но они так радовались этому, и мотивы у них такие благородные...
— Да пропади все пропадом, Тому не нужно их благородство! Им досталось все, что причиталось ему, и наименьшее, что они могут сделать, — помолчать об этом, а не превращать его мощи в личный актив. Все сводится к следующему, дорогая: человек либо любит цветистый стиль, либо нет. Ты сама раньше его не любила. Будь добра, налей мне еще кофе.
1 Ұнайды
Сент-Питеру годами удавалось вести две жизни сразу, обе очень напряженные. Он с радостью сократил бы работу в университете, с радостью кормил бы студентов мякиной и опилками — многие преподаватели больше ничего не давали и прекрасно справлялись, — но его несчастьем была любовь к молодости, слабость к ней, она воспламеняла его. Если в целой аудитории заурядных юношей и девушек находился хоть один горящий взгляд, один сомневающийся, критический ум, одно живое любопытство, профессор становился их рабом. Любовь к знанию была его повелительницей. С годами эта отзывчивость не истощилась, как не истощаются магнитные токи; она никак не связана со Временем.
1 Ұнайды
Августа сказала, что ей пора. Знакомые шаги затопали вниз по лестнице. Сколь о многом напоминала профессору старая швея! Больше всего времени она проводила в семье в те годы, когда дочери были маленькие и нуждались во множестве чистых платьиц. Именно тогда профессор начинал свой великий труд; тогда желание его создать и препоны, сопровождавшие замысел, боролись в душе, как два усталых пловца в «Макбете» [3], и тогда профессору хватало смелости сказать себе: «Я совершу это ослепительное, прекрасное, совершенно невозможное дело!»
1 Ұнайды
— Я гляжу, нам нелегко будет разделить труд моей жизни и труд вашей. Августа, мы с вами уже давно храним свои бумаги вместе.
— Да, господин профессор. Когда я впервые пришла шить для миссис Сент-Питер, мне и в голову не приходило, что я поседею у нее на службе.
Он дернулся. Какое же иное будущее могла воображать себе Августа? Такое признание изумило его.
— Что ж, Августа, нам не следует думать об этом с печалью. У любого человека жизнь поворачивает туда, куда он сам и не ожидал.
1 Ұнайды
Профессору удалось создать в Гамильтоне французский сад. Ни одной травинки; аккуратный участок в пол-акра с блестящим гравием, глянцевыми кустами и яркими цветами. Были тут, конечно, и деревья: раскидистый конский каштан, ряд стройных ломбардских тополей вдоль побеленной дальней стены, а посередине две симметричные липы с круглыми кронами. По углам разрослась ежевика, колючие стебли переплелись, и эта масса была подстрижена так, что по форме напоминала большие кусты. На грядке росла зелень для кухни. Со стены свисала лососево-розовая герань. Бархатцы и георгины сейчас были в самом расцвете — георгины профессора не имели себе равных в Гамильтоне. Сент-Питер ухаживал за этим клочком земли больше двадцати лет и добился полного над ним господства. Весной, когда в профессоре просыпалась тоска по иным странам и его терзало бремя несбывшегося, он изживал свое недовольство, работая в саду. На долгое жаркое лето, когда профессор не мог уехать за границу, он отправлял жену и дочерей в Колорадо, подальше от влажной жары прерий, столь благотворной для пшеницы и кукурузы и столь изнурительной для людей, и оставался дома наедине со своим садом. В такие месяцы, вновь становясь холостяком, он приносил сюда книги и бумаги и работал в шезлонге под липами; завтракал, обедал и пил чай в саду. И именно здесь они с Томом Броди часто сидели и беседовали допоздна теплыми, мягкими ночами.
Однако этим сентябрьским утром Сент-Питер понимал, что не сможет избежать неприятных перемен и спрятаться от них, мешкая среди осенних цветов. Надо собраться с духом и привыкнуть к мысли, что под рабочим кабинетом — мертвый пустой дом. Сорвав цветок герани и держа его в руке, профессор решительно поднялся на два пролета лестницы, на третий этаж, где под скатом мансардной крыши находилась единственная в доме комната, в которой еще оставалась мебель — если, конечно, это можно было назвать мебелью.
1 Ұнайды
Глаза у Луи были ярко-синие, словно горячие сапфиры, но остальное лицо почти бесцветное — человек, сливающийся с фоном, как скумбрия. Только глаза и быстрые, порывистые движения выдавали кипящую в нем жизненную силу. В его облике не было ничего семитского, кроме носа — тот задавал тон. Нос не портил его, но рос из лица с хозяйской силой, хорошо укорененный, как крепкий дуб из склона холма.
1 Ұнайды
Уж наверное, самое печальное в мире — разлюбить, когда раньше любил.
Сент-Питер решил, что начинает понимать, о чем думал старик, хотя самому ему всего пятьдесят два, а Наполеону тогда было уже за восемьдесят. В последние годы жизни у человека остается совсем немного времени, чтобы обдумать свое состояние, и Годфри допускал, что, может быть, уже так же близок к концу пути, как его дедушка тогда.
Том избежал всего этого. Он создал в мире что-то новое — а награды, бессмысленные ритуальные жесты оставил другим.