Гораздо больше Зяме нравится именовать меня Индейкой, и я много лет потратила на то, чтобы приучить братца и остальных родственничков хотя бы в присутствии посторонних называть меня просто Инной.
Нервная система пожилой женщины была основательно расшатана встречей с одним-единственным ползуном-марафонцем, и ей совсем не улыбалось напороться на плотное ядро команды спортсменов-мешочников, наперегонки ползущих к финишу, как организованное стадо гигантских яблочных червяков.
А я тогда передовиком социалистического производства был, переходящее красное знамя годами держал, ценный кадр, редкий специалист – вот мне шкаф и выписали.
Просил покрасить его голубым, специально фотографии своей гостиной приволок, чтобы мы в тон поточнее попали. Ну, мы и попали! Так попали, что пианино на фоне стены и не видно стало! Чисто маскировка музыкального инструмента на местности! Пришлось буржую обои свои перекрашивать, чтобы приглашенный пианист не шарил вслепую по углам в поисках своего орудия труда.
Я выслушала воспоминания бойца невидимого музыкально-инструментального фронта с относительным интересом. В другое время я не поленилась бы задать занятному старику пару-тройку вопросов, сейчас же меня по-настоящему интересовал только один громоздкий предмет – немецкий шкаф «Хельга». Как мне вырулить на тему антикварной корпусной мебели, я еще не придумала. Неожиданно дед сам мне помог.
– Я сволочей этих, шкур профкомовских, за что не люблю? – произнес он, агрессивно надкусив очередной кусок торта. – За то, что они меня со шкафом здорово обидели.
Волшебное слово «шкаф» чудесным образом оживило мое внимание.
– С каким шкафом, как обидели? – встрепенулась я.
И затаила дыханье, молясь всем богам и богиням, включая тех, чьи живые скульптуры я видела у парадного входа в барак, чтобы милый, славный, чудесный старичок Сергей Сергеевич повел речь не о каком-нибудь славянском шкафе, а о немецкой «Хельге».
– Была такая нехорошая история лет тридцать тому назад, – приступил к повествованию дедушка. – Пришли к нам на фабрику по профсоюзной линии ордера на импортную мебель. Пять путевок на пять шкафов. Как они назывались, не помню? «Хульга», что ли?
– «Хельга», – одними губами прошептала я.
– Гляди, знаешь! – обрадовался дед. – На фабрике из-за этих фрицевских шкафов большой скандал был, народ за каждую «Хельгу» дрался, как за крепость Измаил. А я тогда передовиком социалистического производства был, переходящее красное знамя годами держал, ценный кадр, редкий специалист – вот мне шкаф и выписали.
– И вы купили «Хельгу»? – мне не терпелось добраться до самой сути.
– Дулю с маслицем я купил, а не «Хельгу»! – старик ловко скрутил из испачканных шоколадом пальцев кукиш и продемонстрировал его мне. – В самый распоследний момент этот мебельный ордерок у меня отняли и отдали его на сторону!
– Как это – на сторону?! – возмутилась я так искренне, словно и впрямь имела своей задачей защиту интересов членов фабричного профсоюза.
– Профессору отдали, музыкантишке из Союза композиторов! Он, видите ли, очень полезен был со своими связями дирекции нашей фабрики, как не поощрить нужного человека ценным подарком к юбилею! А другого достойного подарка, кроме дефицитной мебели, в тот момент не нашли и не придумали, – пожаловался Сергей Сергеевич. – Да и зачем придумывать? Чего проще – отнять у работяги ордерок? Мне, правда, в утешение потом путевку в санаторий дали, но обида у меня на всю жизнь осталась.
– Значит, пятую «Хельгу» купил тот профессор? – уточнила я.
Судьба шкафа волновала меня гораздо больше, чем судьба его несостоявшегося владельца.
– Цукерман! – сказал, как выругался, Сергей Сергеевич. – Век
Кузнецову, обвела вокруг подагрического пальца какая-то старушенция
Так и стояла у входа, как караульная будка благородных очертаний. Я обернулась на голос
Это Хомкин-то благородный?! Да по сравнению с ним отец приватизации Чубайс – просто Робин Гуд из Шервудского леса
Зяма устремил на меня тяжелый взгляд, и я почувствовала себя кошкой, на которую надвигается грузовик
Май систер, ты что-то бледна! – с неподобающей случаю веселостью заметил Зяма.
– Как нетронутый снег на забытом погосте! – с завыванием добавила мамуля, входя в кухню с пустой тарелкой
Эта краснознаменная девица одна могла заменить собой целую колонну ликующих демонстрантов