Кітаптан алынған дәйексөздер Организованный восторг. Всемирный конгресс друзей СССР 1927 годаавтор Александр Ватлин
Интернациональная азиатская жизнь с некоторой примесью европейской. Всюду нелепость, обветшание и ветхость
А. Т. Вегнеру — писателю и журналисту, много писавшему для левой прессы. Последний даже выразил готовность оплатить свою поездку самостоятельно, так как после Москвы собирался поехать в Ереван (по ее итогам он написал самый известный травелог о России 1927 года на немецком языке
Идея „Москва“ будет жить, пока не станет общим достоянием человечества»
Русский дневник» из уникального названия книги стал удачной торговой маркой
Полярность эмоций — от искреннего воодушевления до полного неприятия — является лучшим показателем того, что каждый из приглашенных в Москву интеллектуалов увидел то, что хотел увидеть.
В их путевых заметках и «русских дневниках» отразилась еще одна важная тенденция, с каждым годом проявлявшаяся все яснее. На Западе угасал искренний интерес к «дивному новому миру», который при прямом столкновении с ним демонстрировал характерные черты дореволюционной (а может быть, и вечной) России (пока еще в нэповском, а не в сталинском обличье). Напротив, «старый мир», оказавшийся за «железным занавесом» советских границ, приобретал все более привлекательные черты в мифологизированном сознании россиян эпохи позднего нэпа. Можно сказать, что посещавшие СССР иностранцы с каждым годом становились все интереснее советским людям. Технические достижения и растущий уровень жизни западных стран невозможно было скрыть, этот уровень оставался законодателем модного стиля и канонов красоты, которые демонстрировали фотокарточки кинозвезд Голливуда. Яростная борьба Эллочки-людоедки с миллионершей Вандербильдихой была не просто удачным эпизодом известного романа — она отражала то настроение умов, которое советские писатели бичевали как «мещанство».
Борьба с космополитизмом и идолопоклонством перед Западом превратится в важную составную часть идеологической системы сталинского режима гораздо позже, в послевоенные годы. Но уже на исходе 1920‑х годов стало ясно, что восторженный прием в России заграничных друзей — вещь с двойным дном. Складывался парадокс: чем больше советских граждан изолировали от реальной информации о состоянии дел за рубежом, чем более карикатурными становились образы пузатого капиталиста и умирающего от голода пролетария, тем меньше люди доверяли официальной пропаганде, ища иные каналы получения информации и с удивлением замечая у себя первые ростки «двоемыслия». Конгресс кое-чему научил и партийных вождей. Второй раз идти на риск и приоткрывать с таким трудом созданный «железный занавес» новые люди в Кремле уже не могли. Следующий юбилей Великого Октября пришелся на 1937 год.
Ахиллесовой пятой в процессе поиска новых основ сосуществования с его крупнейшими державами оказывалось отношение к умеренной части социалистического движения. Если «единый рабочий фронт» подразумевал как минимум переговоры о сотрудничестве с руководством социал-демократических партий, то осенью 1927 года, буквально накануне октябрьского юбилея, на свет появилась сектантская тактика «класс против класса», провозгласившая «социал-предателей» главным врагом коммунистов. Лоббировавший ее Бухарин посвятил разоблачению идеологии и практики европейской социал-демократии весь свой доклад на Конгрессе, невзирая на то, что как минимум четверть его делегатов были членами социал-демократии. Попытка таким образом «завоевать» западный рабочий класс на сторону коммунизма была обречена на провал.
В усилении борьбы против социал-демократии и одновременном привлечении либеральных попутчиков Бухарин не видел никакого противоречия. С близостью мировой революции в условиях западного «просперити» было покончено, а значит, большевистская логика движения от союза с левыми эсерами и меньшевиками к единовластию теряла свое значение. На повестку дня выходил лозунг «Кто не против нас, тот с нами». В число тех, кто «с нами», никак нельзя было записать ни пацифистов, которые, с точки зрения Москвы, прикрывали красивыми фразами подготовку агрессии против СССР, ни социал-демократов, которые видели в советском проекте извращение собственного понимания социализма. Отказываясь от помощи «социал-предателей», их нужно было кем-то заменить, чтобы сдвинуть общественные настроения в странах Запада в пользу Советского Союза. Его зарубежные друзья оставались единственным резервом после того, как рабочий класс Европы и Америки не пошел за коммунистами, несмотря на все усилия последних.
рочем, изучение борьбы «верхов» вокруг Конгресса друзей СССР не является главной задачей проведенного исследования. Центральный вопрос, поставленный в книге, заключается в ином и звучит более конкретно: как повлияло на его подготовку и проведение включение в ряды «друзей» левых деятелей культуры и искусства, актива обществ дружбы и правозащитников, спортсменов и эсперантистов? Их приглашение в Москву наряду с рабочими делегациями в соотношении 50:50 было не только удобной бюрократической формулой, но и символическим отражением развилки, у которой оказалась Советская Россия на десятом году своего существования. Фактически речь шла о формировании «единого фронта друзей», который оказался бы ровно на полпути между «единым рабочим фронтом» образца 1921 года и «народным антифашистским фронтом» 1935 года.
Новое движение могло стать удобной формой маскировки стратегических целей большевиков в условиях явного отступления революционной волны. Являясь более мобильным и гибким, оно не требовало раздутого аппарата, сети подпольных центров, инструкторов и цензоров [655]. Но для этого нужно было выходить на прямой контакт с теми группами западного общества, которые Рыков назвал «культурно-прогрессивными, пацифистскими элементами» [656].
Этому мешали идеологические кандалы кодифицированного ленинизма, помноженные на остроту внутрипартийной борьбы в верхнем эшелоне ВКП(б). Во второй половине 1920‑х годов большевики оказались в состоянии цугцванга:
Размежевание с Западом на уровне идентичности предполагало бы возвращение к нормальности в политическом и экономическом взаимодействии с ним, но именно она гасила пламя революционного дискурса, формировала субъектность новых социальных институтов и вела к врастанию нарождавшейся советской культуры в западный мейнстрим. Кроме того, именно Запад оставался единственным источником универсалистских символов и смыслов, модерновых практик, которые являлись идейным топливом для советского глобального проекта. Запад как периферия «метрополии социализма» — очаг непреходящей угрозы, но преодолеть ее возможно лишь посредством самого Запада [657].
Речь шла не о смене стратегического курса — в этом случае большевики теряли всякую легитимацию собственной власти, — а о тактическом повороте, в ходе которого мертвые идеологические схемы были бы заменены достижимыми целями. Не «мировая революция пролетариата» неведомо когда, а продвижение СССР вперед, причем не через отторжение от внешнего мира, а через более активное взаимодействие с ним, которое не могли обеспечить «ручные» коммунистические партии. То, что оппозиционеры во главе с Л. Д. Троцким называли «национал-большевистским перерождением» партии большевиков, несло в себе рациональное зерно. Перефразируя Маркса, после того как неудачей закончилась переделка мира, нужно было попытаться объяснить ее причины.
Концепция Конгресса друзей, предложенная Мюнценбергом за год до октябрьского юбилея, не ставила крест ни на идеологических основах большевистского режима, ни на «особости» его места в системе международных отношений. Речь шла о том, чтобы в условиях временной стабильности и внутри отдельных стран, и в их взаимоотношениях дополнить замерший фронт «мировой революции» в западных странах надежным тылом — общественным мнением, симпатизирующим социалистическому эксперименту в СССР. Более того, в колониальных и зависимых странах это позволило бы стимулировать дебаты о выборе пути дальнейшего существования, наладить прочные контакты с национально-освободительным движением, лидерами которого выступали местные интеллектуалы.
Химера большевистского «перерождения» и «термидора», которую поднимали на щит левые оппозиционеры, являлась серьезным, но преодолимым препятствием при наличии у партийной верхушки сплоченности и политической воли. История подготовки и проведения Конгресса друзей показывает, что далеко зашедшая бюрократизация и без того громоздкого государственного аппарата стала гораздо более серьезным препятствием для обновления (а не отмирания) нэповской России.
Журналистов, не понаслышке знакомых с недостатками формального уравнения полов, мучили сомнения: «Не правильнее ли этот процесс называть не „эмансипацией“, а „стерилизацией“? Быть может, сведя Эрос к простейшей и удобнейшей функции — утолять сексуальные потребности и обеспечивать прирост населения, — Россия создает цивилизацию, наиболее враждебную всему природно-женскому?» [585] Дороти Томпсон, которая поставила эти вопросы, пришла к выводу, что в Советской России брак и любовь не «освободились от оков». Вместо старых цепей государство им выковало новые — уже без сентиментальных и эмоциональных привязанностей, которые делали прежнюю систему хоть сколько-нибудь сносной.
Опиравшиеся на предупреждения близких стереотипы о всесилии ОГПУ, агенты которого якобы следят за каждым шагом иностранцев, быстро улетучивались. Зато приходило понимание, что навязчивое гостеприимство хозяев имеет своей целью водрузить на нос иностранного гостя «розовые очки». Снять их большого труда не составляло, хотя для того, что избавиться от приставленных гидов, приходилось проявлять завидные такт и находчивость, а иногда и грубость. Драйзер не скрывал презрения к своим сопровождающим: «Какой же это ловкий приспособленец-еврей! Я уверен, что в глубине души он не больший коммунист, чем, я, но зато все время о нем говорит. Вдобавок, по-моему, он делает какие-то деньги на стороне… об этом я не только догадываюсь, а имею веские основания так полагать» [557].