Внезапно у вентиляции мелькнул свет, который сразу же исчез. За ним последовал сильный запах горящего масла и раскалённого металла. Кто-то в соседней комнате зажёг фонарь. Я услышал слабый шорох, а затем снова всё стихло, хотя запах усиливался. Потом раздался другой звук – очень нежный, успокаивающий, похожий на свист. В тот же миг Холмс спрыгнул с кровати, зажёг спичку и яростно хлестнул своей тростью верёвку от колокольчика.

– Вы видите, Уотсон? – крикнул он. – Вы видите?

Но я ничего не видел. В тот момент, когда Холмс зажёг свет, я услышал тихий, отчётливый свист, но не понял, что делает мой друг. Я мог, однако, видеть, что его лицо бледно как смерть и искажено ужасом.

Он прекратил хлестать и пристально посмотрел на вентиляцию. Вдруг тишину ночи прервал самый ужасный крик, который я когда-либо слышал. Он казался всё громче и громче, это был хриплый вопль боли, страха и гнева.

– Что это значит? – спросил я.

– Это значит, что всё кончено, – ответил Холмс. – И, возможно, всё к лучшему. Возьмите свой револьвер, мы пойдём в комнату доктора Ройлотта.

С суровым лицом он зажёг лампу и пошёл по коридору. Он дважды стукнул в дверь спальни – никто не ответил. Тогда он повернул ручку двери и вошёл.

На столе стоял фонарь, отбрасывая блестящий луч света на железный сейф, дверь которого была приоткрыта. Около стола на деревянном стуле сидел доктор Гримсби Ройлотт. На его коленях лежала плеть, которую мы видели днём. Его глаза уставились ужасным застывшим взглядом на угол потолка. Вокруг его головы была обмотана жёлтая лента с коричневатыми крапинками. Когда мы вошли, он не издал ни звука и не пошевелился.