Но что сказал мне этот старик? Ни одного слова прочувствованного, трогательного, ни одного слова выплаканного, вырванного из души, – ничего, что исходило бы из его сердца и стремилось к моему; ничего, что бы шло от него ко мне. Напротив, его речь была какая-то безличная, вялая, применяемая ко всему и ко всем; напыщенная, где нужно было глубины, плоская, где требовалась простота: нечто вроде сентиментального «слова» или теологической элегии. Кое-где цитата на латыни. А там пошел выезжать на святом Августине да на святом Григории. Сверх того, казалось, он говорил урок, уже раз двадцать сказанный, или проходил какую-то тему, вытершуюся из памяти от частого употребления. И ни одного выражения во взгляде, ни одного изменения в голосе, ни одного жеста в руках.