мелодии, в то время как живые, меняющиеся слышались в ней вспышками, контрапунктами, ещё не добавляя своих тем, а только проигрывая их, будто настраиваясь. Но все они были слышны, все они были не зря, все составляли эту симфонию, которой он теперь наслаждался и всё-таки тайна возникновения этой музыки, тайна её рождения оставалась для него тайной, и это было то, от чего кружилась голова.