Самым большим испытанием для меня оказалась бутылка со шнапсом. Запах меня изводил; я боролся с собой изо всех сил; но понадобились недели, чтобы привыкнуть. Странным образом, к этим моим усилиям люди отнеслись с большей серьезностью, чем к чему-либо еще во мне. Я и в памяти моей не различаю этих людей, но там был один, который приходил особенно часто, то один, то с товарищами, и днем и ночью, в самое разное время; он вставал передо мной с бутылкой и начинал свои поучения. Не понимая меня, он пытался разгадать тайну моего бытия. Медленно откупоривал он бутылку и смотрел на меня, проверяя, все ли я понял; должен признаться, я следил за ним с небывалым, безумным вниманием; ни одному учителю на земле не сыскать себе такого усердного ученика; открыв бутылку, он подносил ее ко рту; я глазами сопровождал его жест до самого горла; он, довольный мною, касался горлышка губами; я, пронзенный радостью познания, царапал решетку и визжал; он, радуясь вместе со мной, делал глоток; я, вне себя от отчаянного нетерпения повторить за ним им проделанное, делал прямо под себя в своей клетке, что опять-таки доставляло ему большое удовольствие; после чего он сначала отводил от себя руку с бутылкой, а потом резким движением припадал к ней и весь откидывался назад, чтобы мне было лучше видно, как он ее выпивает. Я, в изнеможении от слишком сильного желания, уже не могу следить за ним, а лишь повисаю без сил на решетке, а он, завершая науку, поглаживает себя, осклабясь, по животу.