Глава 11
„По большому счету мой Гриша хороший человек… По самому большому счету“, – думала Вероника Сергеевна и глядела не отрываясь в иллюминатор.
В салоне погасили свет. Небо медленно светлело. Зинуля уснула, по-детски приоткрыв рот. Лицо ее во сне разгладилось, щеки порозовели. Она опять казалась девочкой-подростком, будто не было долгих восьми лет, которые так страшно изменили ее лицо.
Она умела засыпать моментально, в любой обстановке, при любом шуме, в самой неудобной позе. И так же моментально просыпалась, распахивала восторженные синие глаза, куда-то мчалась, не умывшись, не почистив зубы, или хваталась за карандаш, и проступало вдруг из хаоса карандашных линий знакомое лицо, дерево, угол соседнего дома с телефонной будкой, облако, отраженное в камышовом пруду.
Она никогда не пыталась выставлять и продавать свои картины. Могла отдать какой-нибудь маленький шедевр за бесценок. Если просили подарить – дарила. Как только картина была закончена, она переставала интересовать автора. Однажды Зинуля на глазах у Ники взялась чистить воблу, расстелив прелестный акварельный натюрморт.
– С ума сошла? – закричала Ника, выхватывая картину, осторожно стряхивая с нее рыбные очистки.
– А это что? – захлопала глазами Зинуля. – Это я когда нарисовала?
– Два дня назад. Всего два дня назад. Ты потратила на этот натюрморт больше суток. Он получился отлично. Посмотри, совершенно живой лимон на блюдце, и эта треснутая чашка…
– Не выдумывай. Я не могла больше суток малевать такую дрянь. – Зинуля весело рассмеялась. – Слушай, а как же вобла? Пиво выдыхается. Дай хотя бы газетку.
Если бы к ее таланту немного здравого смысла, трудолюбия и тщеславия, она могла бы стать известной художницей. Но в жизни не существует никаких „если бы“. Зина Резникова стала тем, кем хотела стать, и ничего иного не дано.
Они дружили с первого класса. Это давно уже была не дружба, а совсем родственные отношения
„По большому счету мой Гриша хороший человек… По самому большому счету“, – думала Вероника Сергеевна и глядела не отрываясь в иллюминатор.
В салоне погасили свет. Небо медленно светлело. Зинуля уснула, по-детски приоткрыв рот. Лицо ее во сне разгладилось, щеки порозовели. Она опять казалась девочкой-подростком, будто не было долгих восьми лет, которые так страшно изменили ее лицо.
Она умела засыпать моментально, в любой обстановке, при любом шуме, в самой неудобной позе. И так же моментально просыпалась, распахивала восторженные синие глаза, куда-то мчалась, не умывшись, не почистив зубы, или хваталась за карандаш, и проступало вдруг из хаоса карандашных линий знакомое лицо, дерево, угол соседнего дома с телефонной будкой, облако, отраженное в камышовом пруду.
Она никогда не пыталась выставлять и продавать свои картины. Могла отдать какой-нибудь маленький шедевр за бесценок. Если просили подарить – дарила. Как только картина была закончена, она переставала интересовать автора. Однажды Зинуля на глазах у Ники взялась чистить воблу, расстелив прелестный акварельный натюрморт.
– С ума сошла? – закричала Ника, выхватывая картину, осторожно стряхивая с нее рыбные очистки.
– А это что? – захлопала глазами Зинуля. – Это я когда нарисовала?
– Два дня назад. Всего два дня назад. Ты потратила на этот натюрморт больше суток. Он получился отлично. Посмотри, совершенно живой лимон на блюдце, и эта треснутая чашка…
– Не выдумывай. Я не могла больше суток малевать такую дрянь. – Зинуля весело рассмеялась. – Слушай, а как же вобла? Пиво выдыхается. Дай хотя бы газетку.
Если бы к ее таланту немного здравого смысла, трудолюбия и тщеславия, она могла бы стать известной художницей. Но в жизни не существует никаких „если бы“. Зина Резникова стала тем, кем хотела стать, и ничего иного не дано.
Они дружили с первого класса. Это давно уже была не дружба, а совсем родственные отношения
