От искусства изображения женских персонажей ждали соответствия тому же принципу, как свидетельствует Го Жо-сюй:

(Я) не раз видел среди изображений золотых мальчиков и яшмовых девочек, небожителей и звездных чиновников, исполненных знаменитыми мастерами древности, — образы женщин. И хотя их внешность прелестна, но души чисты, как в древности. Поэтому их величавая и благородная природная красота заставляет людей смотреть на них с почтением и устремлять (к ним) сердца [81].

Симптоматично, что переводчики этого текста на английский и французский (А. Сопер, И. Эсканд) пришли к такому варианту: «Они полны величественной красоты» (и в более раннем переводе Сьюзен Буш: «В них неустраним дух древней красоты»). Мы прибегаем к красоте, словно она является неким полюсом, к которому неизбежно стремятся все суждения об искусстве, как если бы она была точкой притяжения, способной зафиксировать каждое из них. Она с необходимостью подразумевается, даже если о ней не говорят прямо. Однако уже китайская критика того времени подчеркивает, что речь идет о «духе», а не о красоте: «Те, кто уделяют внимание только очаровательному и красивому ради пленения взглядов простодушных людей, ничего не знают о принципе и смысле живописи»