Центральная площадь в плакатах, бумагах, куч мусора, нечистотах — запустении. Перед зданием правительства с выбитыми стёклами, следами пожара — тень сажи из каждого проёма вверх. Стояли палатки, в которых особи разных народов. Они шевелились лениво. Перебредали между. Кто брился, кто ел, кто ругался, играли их дети, спорили, ругались. И — не замечали.
Город в запустении. Молчали разбитые фонтаны. Здания, обжитые толпами без света, воды. Торговые столы их хлама, редкие велосипеды, грязные оборванцы повсюду. Сами — как насекомые. Некоторые с белыми повязками на локтях, плечах, сползших, унылых, в разводах, давно нестиранных.
Цистерны с водой с очередями рядом. Разбитые на квадраты земля в огородах.
Проехал военный грузовик, чадя дымом плохого топлива.
Пролетел маленький самолёт где-то далеко. Гул его слышим был только мне. Стаду особей было не до него. Они ругались за чистые тряпки, пучок еды, кусок зеленоватого мяса.
Целовались, ходили в обнимку, пьянели и ругались, смеялись и шутили о чём-то на разных языках, дрались, утаскивая друг друга в подворотни.
Если каждый город мира так уродлив… То я — свершил то, что хотел.
