Я никогда не говорю художнику, что мне вот надо, чтобы там были ступеньки, тут — озеро, тут — гора, нет, я так не рассуждаю. Мы пытаемся передать друг другу свои эмоции и свое понимание драматургии, жизни. Поначалу это даже не похоже на профессиональный разговор. Мы разговариваем о жизни, о своих впечатлениях в связи с пьесой. Мы почти не говорим о пространстве, об объемах. Мы говорим о что, а не о как. Хочется как можно больше набрать этого что. Чтобы чрезвычайно усложнить вопрос как. И вот когда набралось это общее ощущение жизни в связи с пьесой, мы вдруг спрашиваем: “Хорошо, а как все это нарисовать?” Тут начинается следующий этап мучений. Вот мы “Дядей Ваней” занимались, и я в какой-то момент сказал Давиду: “Не хочется никакой постановки, такая у Чехова жизнь теплая, понятная. Так не хочется никаких мизансцен. Хочется, чтобы персонажи вышли — и живут”. Казалось бы, не так много сказано, но для хорошего художника это уже хорошая подсказка. Потому что он понимает, что не хочется ни сложных форм, ни активного постановочного театра. Хочется, чтобы звенело пространство, чтобы оно было чистым, чтобы сменялись времена года… Мы с художником постепенно освобождаемся от того, чего не хочется. Тогда постепенно начинает вылезать то, что хочется…
