Начали суетиться, а Доман тихонько пробрался во двор и постучал в маленькое оконце.
— Красавица, дорогая! Прощай, голубка! Огни на горах зажгли; я должен идти воевать. Когда вернусь, сватов пришлю. Я уж просил отца — ты будешь моею!
— Еду теперь домой, сватов пришлю, — быть по твоему, хозяин. Доману вдруг как-то легче на душе стало, хотя временами ему и думалось: «Эй, старый Визун, будет ли это лекарство иль яд? Беру не ту, о которой мечтаю, сваты не там, где сердце!»
— Старик-отец, — сказал Доман, — если сватов моих не прогонишь горохом, я к тебе их пришлю…
— А сколько жен у тебя? — спросил Мирш.
— Ни одной.
Мирш посмотрел на него.
— Дочь моя достойна быть женою жупана… В жены отдам, иначе не спрашивай! Присылай сватов по старому обычаю.
— Ах, как я на него взгляну, как взгляну!.. Он должен будет взять меня за себя! Эй, цветки, мои цветки… Был бы у меня любчиков цвет, я бы ему непременно дала напиться… Он бы и сна лишился, есть перестал, обо мне думаючи!..
Она еще не кончила этих слов, как тут же за дверью послышалось пение… Миля поспешила к окну… По дороге от озера плелась Яруха, ведунья, знавшая все приворотные травы.
Миля выбежала навстречу старухе и начала звать ее к себе.
— Э, э! — смеялась старуха. — Вот оно счастье какое, что понадобилась я такой раскрасавице!
Яруха присела к забору. Миля зарделась; закрывая лицо передником.
— Дорогая Яруха, — шепнула она ведунье, — ты все ведь знаешь, правда?…
— Ой, ой! Как не знать? — отвечала старуха, пристально всматриваясь в красавицу. — Голубка ты моя! Все я знаю, даже и то, что хочется тебе захороводить красавца-парня!
Миля пуще зарделась и, наклонившись к Ярухе, шепнула ей на ухо:
— Дай любчика!.. Что хочешь, тебе отдам…
— Тебе-то! — смеялась старуха. — Да ты сама любчик… Кто бы не захотел тебя полюбить, будь он хоть князь… Разве слепой?…
— Дай мне, дай, что прошу у тебя! — повторяла Миля, отрывая серебряную пуговку от рубашки и суя ее в руку старухе. Яруха стала развязывать узел свой и перебирать травы, которые всегда при себе имела. Миля, дрожа всем телом, робко оглядывалась по сторонам, с нетерпением ждала.
— Э, э! — смеялась старуха. — Вот оно счастье какое, что понадобилась я такой раскрасавице!
Яруха присела к забору. Миля зарделась; закрывая лицо передником.
— Ах, как я на него взгляну, как взгляну!.. Он должен будет взять меня за себя! Эй, цветки, мои цветки… Был бы у меня любчиков цвет, я бы ему непременно дала напиться… Он бы и сна лишился, есть перестал, обо мне думаючи!..
Домана.
— Отец говорит, что у него целых шесть женщин, — рассуждала она про себя. — Так что же? Я заставлю его меня лучше всех полюбить. Выгоню всех. Разве не молода я? Иль некрасива?… Эй, верхом на лошади, в черном колпачке, цепочки на груди и на плечах — это я, жупанова жена! Кланяйтесь своей госпоже!
Она радостно захлопала в ладоши, привела в порядок свою одежду, пригладила волосы
Доман зевнул, выказал было нерешительность, но махнул рукой и направился к лодке. Сидя в лодке, он думал:
— Старик знает, что надо делать. Лучше сразу уж… что толку-то эдак мучиться…
Дива бросила взгляд на мрачный истукан богини Ниолы… Красные глаза его сердито уставились на девушку… Казалось, они обещали ей месть за поруганные обеты… Огонь в священном костре еле мерцал. Дива подбросила дров… Посторонние начали выходить из храма, напевая песню о Ладе и Ниоле…