Отгороженные океанами или землей народы хиреют, как в одиночном заключении: их обособленная культура похожа на помешательство и принимает (как у мусульман) характер маниакальный.
В истории принято прославлять Олега. То, что он нарек Киев матерью городов русских, делает честь его вкусу, но только вкусу. Слишком окраинный, слишком континентальный, далекий от моря, лежащий на большой дороге нашествий, Киев не годился на роль матери городов. Перенесение сюда государственного центра ослабило варяжскую стихию, более свежую и творческую, и усилило византийскую стихию, отмиравшую тогда и дряхлую. С варягами шел к нам древнегерманский дух свободы и человеческого, столь высокого у них достоинства. От Византии и кочевой Азии веяло рабством и грехами старых цивилизаций.
Наша финансовая система существует пятнадцать лет, а мужик больше тысячи. Человека деревни сотворил не министр финансов, и валить на последнего все наши невзгоды не приходится.
то, что казна проживает налоги, она дает народу свой особенный товар – внешний и внутренний мир. Понимаете? Мир – это не шутка. Мы до того долго не воевали, что совсем отвыкли ценить благодеяния мира. Мы думаем, что мир – это естественное состояние, продукт дешевый, как воздух. Но это грубая ошибка: мир – роскошь, и за него платить нужно очень дорого.
скажете, общество существовало до изобретения книгопечатания, до изобретения письмен. Да, но другого типа.
То были человеческие общества, где возможны были людоедство, рабство, жестокие пытки, кровавые казни, глубокая, прямо беспросветная тьма суеверия. Появление письмен вычеркивает людоедство; книги писанные уже объявляют войну рабству. Газеты гуманизируют общество до теперешнего его культурного уровня. Если бы существовала свободная печать в веке Нерона и Ивана IV, не было бы ужасов, связанных с этими именами. При свободной печати невозможны были бы ни инквизиция, ни феодальное право.
Для людей Запада, безусловно, невероятно, чтобы справедливый закон не поддержало подавляющее большинство населения. При этом единственное, что нужно, – это то, чтобы и истина, и заблуждения стали ясными обществу, а достигнуть этого нет иного средства, как сделать их публичными, так, чтобы каждый мог разглядеть их и ощупать. Считайте данную мысль ядовитой, но чтобы она не отравляла общества – дайте качественный и количественный анализ ей, чтобы читатель в любой момент, при случайной встрече с духовным ядом, мог отличить его от питательного материала. Но дать анализ мысли – значит добросовестно, с научной строгостью, познакомить с нею читателя: ясно, что и тут невозможно обойтись без свободы слова.
В 1884 году он пишет книгу очерков «По портам Европы»,
за одного, один за всех. Старая раздробленность феодального быта сослужила огромную службу стране, воспитав сильное чувство своей маленькой родины, потребность жить для нее и в ней. У нас же все это развито очень слабо. Громадное наше государство четыреста лет уже как окончательно раздавило уделы, смяло, сплющило свои клетки. Не потому ли всем в провинции скучно, не потому ли всем хочется в Петербург, в Москву? «В Москву! В Москву!» – кричат чеховские «сестры», и вместе с ними вся наша глушь. Но и в Москве им неимоверно скучно. И тут нет настоящей родины, нет того, о чем можно было бы думать с нежностью и что любить.
«новая Европа со времени Возрождения выставила античный принцип», а этот принцип был ничем не сдерживаемое бесчеловечие в отношении к так называемым варварам. «Слишком сильное развитие материальной культуры, – говорит барон Таубе, – привело Европу почти к такому же преклонению пред грубой силой, к какому в свое время оно привело и античный мир.
на те жизненные вопросы, которые читающая публика часто может глубоко бессознательно чувствовать, но не способна сама выразить, не обладая писательским даром