Причиной были трудности жизни, хлопоты, которые росли вместе с ростом дела, особенно в условиях аграрного кризиса 80-х годов, и разочарования, принесенные детьми»{31}. А разочарование было в том, что никто из четверых детей не захотел продолжить дело отца. Старший сын – Александр Бронштейн – получил образование, работал инженером на сахарных заводах, в том числе и в советское время. После депортации Троцкого он публично отмежевался от брата, однако был выслан, затем арестован, после чего трагическая дорога Александра Бронштейна закончилась расстрелом 25 апреля 1938 года. Старшая сестра Троцкого Лиза растворилась в семейном быту и умерла своей смертью в 1924 году; младшая, Ольга, стала женой Л. Б. Каменева. С ней Троцкий поддерживал наиболее тесные, теплые связи, пока был в Союзе. Но клеймо сестры едва ли не главного «врага народа» не давало ей шансов на выживание. В 1935 году ее арестовали, а в 1941 году расстреляли. Она пережила двух своих юных сыновей, которые были расстреляны еще в 1936 году…
1 Ұнайды
Бердяев проницательно замечает: «Троцкий очень типичный революционер, революционер большого стиля, но не типичный коммунист. Он не понимает самого главного, того, что я назвал бы мистикой коллектива… Коллектив, генеральная линия коммунистической партии – это ведь аналогично церковным соборам, и всякий, желающий остаться ортодоксальным, должен подчиняться совести и сознанию коллектива… Троцкий придает еще значение индивидуальности, он думает, что возможно индивидуальное мнение, индивидуальная критика, индивидуальная инициатива, он верит в роль героических, революционных личностей, он презирает посредственность и бездарность»
Прежде всего Троцкий, хотел он этого или нет, выступил самоотверженным борцом против Большой Лжи. Его критика, разоблачения, анализ сталинской действительности были наиболее глубокими для того времени. Он не уставал срывать покровы сталинского камуфляжа с его «демократии», «процветания», «процессов над врагами».
Он не хотел понять, что сталинизм родился из ленинизма.
Но он никогда не поставит под сомнение правомочность одной партии вершить судьбы миллионов людей в огромной стране. Он лишь хотел «демократизировать организацию рабочего класса», не желая понимать, что в монопольном одиночестве она с неизбежностью станет орудием тоталитаризма.
Раскрывая механику руководства крестьянством, Троцкий с немалой долей политического цинизма заявляет:
– Здесь мы маневрируем между различными слоями крестьянства, – одних привлекаем к себе, других нейтрализуем, третьих подавляем бронированной рукой. Это – маневрирование революционного класса, который стоит у власти и может совершать ошибки, но эти ошибки входят в инвентарь партии…»{1327}
Партия превращается в государственный идеологический орден, где даже ошибки – «инвентарь», ибо никто ее не контролирует. После захвата власти она, естественно, ни с кем делиться ею не собирается.
Н. А. Бердяев, рисуя портрет Троцкого, замечает, что «именно он, организатор Красной Армии, сторонник мировой революции, совсем не вызывает того жуткого чувства, которое вызывает настоящий коммунист, у которого окончательно погасло личное сознание, личная мысль, личная совесть и произошло окончательное врастание в коллектив…» Это человек того же типа, пишет Бердяев, «как и Ленин, но менее злобен полемически»{1283}. Люди, подверженные угару революции, могут быть велики, но они как бы аномальны. Они так же отличаются от обычных людей, как эволюция и реформа от революции и взрыва. Но, увы! – и то и другое в человеческой истории является естественным.
Ленина нарядили в сусальные одеяния, в которые его всегда кутала официальная пропаганда, его биографы, да и инерция мышления российского сознания, желавшая иметь только «доброго царя». А Ленин не был ни богом, ни безгрешным человеком. Как пишет Н. В. Валентинов, Ленин, «очертив вокруг себя круг, все, что вне его, топчет ногами, рубит топором»{1281}. Валентинов, проведя долгие часы в дискуссиях с Лениным, с удивлением обнаружил в этом человеке «слепую нетерпимость», «ярость», когда тот наградил его «потоком ругательств, как только узнал, что собеседник не придерживается его взглядов»{1282}.
Похоже, те, кто организовал это убийство, не очень-то и заботились об историческом алиби. Ибо публикация «Правды» 24 августа 1940 года с головой выдавала организаторов покушения. Мир еще многого не знал, а партийная газета писала, что «в больнице умер Троцкий от пролома черепа, полученного во время покушения одним из лиц его ближайшего окружения»
Приехав через 20 лет в СССР, Рамон, комментируя однажды события в Колумбии, сказал: «Терроризм необходим в борьбе за коммунизм»{1270}. Но он фактически повторил слова Троцкого из работы «Терроризм и коммунизм»! Убитый Рамоном Меркадером революционер писал: «…террор может быть очень действителен против реакционного класса, который не хочет сойти со сцены»{1271}. В этих высказываниях неожиданно прослеживается родство убитого и убийцы. Идеи большевистского якобинства, так насаждавшиеся Троцким в русской революции, вернулись политическим бумерангом насилия к нему самому.