Оглавление

I

История об Ингольве Хмуром началась в тот день, когда его семья впервые собралась встретить Йоль[1] без него. Тогда он носил другое имя — Кольгрим. Он был сыном ярла Хьяльма в Халогаланде, весьма почтенного, хоть и не очень известного. Говорили, что отец женился на ведьме, потому что волосы у нее были необычного черного цвета, как уголь. Правда это или нет — неважно. Важно то, что сын взял волосы матери, ее серебряные глаза и правый нрав отца, возможно, именно поэтому ему дали имя Кольгрим[2].

В тот день Кольгрим пытался отоспаться, вместо того чтобы помочь семье подготовиться к празднику. Ему предстояло стать эйнхерием[3] во плоти, такая возможность выпадала только детям ярла, и то не всем. Ему не спалось. Когда он понял, что бессмысленно себя заставлять хотя бы вздремнуть, то решил понаблюдать из-за ширмы за приготовлениями к празднику: трэллы и тиры[4] украшали стены дома еловыми и сосновыми ветвями, его маленькие сестры помогали матери лепить круглые пироги с изображениями солнца, человечков и разнообразных животных. Сердце Кольгрима наполнилось приятным чувством чего-то уютного и родного. Потом его внимание приковал к себе мутный столб дыма от очага, не спеша уносившийся вверх через отверстие в крыше. Дым навеял мысли о доле и смерти, о привязанности к дому и его утрате. Эти рассуждения были не только странными для сына ярла, но и, как многие тогда заметили бы, трусливыми. Странно, что он не думал о нечто подобном, когда, быв тринадцатилетним сорванцом, убил в честном бою соседского задиру, который, превосходил его и в росте, и в силе. Кольгриму не хотелось расставаться с домом.

В дверях показался отец. Он подошел к сыну и, убедившись, что тот не спит, сказал ему: «Пора — старый прибыл». В эту минуту мать дала слабину, и ее лунные глаза увлажнились. Она крепко обняла своего взрослого сына, сестры пожелали скорого возвращения, отец с гордостью стал разглядывать его, будто бы только сейчас осознал, какой у него вырос кабан кровавой долины. Он крепко хлопал его по плечу и приговаривал, что все будет хорошо, что он им гордится, что Белый ас несомненно примет его в свой чертог, ведь он справедлив и милостив. Хьяльм говорил: «Я более чем уверен, не успеет наш дом пропахнуть можжевельником с рябиной, как ты уже вернешься, и мы, насытившись отменной свининой, смочим глотки добрым пивом, и ты расскажешь своему старику о том, что пережил!»

Распрощавшись с родней, Кольгрим вышел на улицу. Прищурился: в тот день солнце светило особенно ярко, вокруг блестели и переливались пушистые сугробы. Его ждал Старец в длинных белых одеждах. На его голову был накинут капюшон, из-под которого выпирали лишь кончик широкого носа, да косматая серая борода. Кольгрим поприветствовал старца, но тот лишь молча и загадочно кивнул в ответ — жрецы соблюдали строгий обет молчания. Их волшебные голоса, глубокие, как морское дно, и раскатистые, как волны, можно было услышать только во время церемоний, а между собой они, если верить слухам, общались посредством мыслей. Когда один из трэллов привел коней, копыта которых заранее подбили шипами, Кольгрим со старцем оседлали их и поскакали на восток.

Не было у лошадей ни восьми ног, ни ветром вырезанных рун на их широких зубах и, тем не менее, скакали они не хуже Слейпнира[5]. Даже сам Хрёсвельг[6] не успел одним взмахом крыла сменить направление ветра, как два всадника уже пересекли поле, усеянное голубыми барханами, и несколько усадеб. Неумолимый Сколль[7] преследовал золотую колесницу Соль[8]. Но к тому времени, когда они свернули вглубь леса и оказались в небольшой ясеневой роще, уже свечерело.

Посреди рощи горел размером с шалаш костер из семи видов деревьев, рядом грелись двенадцать таких же юных отпрысков, в чьих жилах, как и в жилах Кольгрима, текла кровь ярлов. Его встретили еще несколько жрецов, их лица и ладони были исписаны рунами. Они, точно стражники ночного мира, потребовали предъявить символ, позволяющий принять участие в ритуале. И Кольгрим предъявил: достав из мешочка веточку омелы, он протянул ее жрецам. Они, будто ожившие идолы, медленно разом кивнули своими могучими головами и снова застыли. Теперь Кольгрим мог полноправно сесть у костра.

Густой черный дым исчезал в глубинах синего неба.

Один из жрецов заговорил тем красивым и глубоким голосом, о котором скальды слагают легенды. Он говорил, что мало принадлежать к роду ярлов, чтобы пересечь Бифрест[9] и вступить в дружину Одина. Он также говорил, что мало искусно владеть оружием и преданно следовать традициям предков. Эйнхериями становятся только те, кто обладает стойким, крепким духом. Старец подчеркнул свое слово: «Блажен тот, кто бросил вызов себе самому!»

Затем он принялся объяснять суть ритуала: каждый, кто посчитал себя достойным, должен снять с себя всю одежду и в одиночку отправиться в лесную чащу, взяв с собой лишь одно копье. Всем было отпущено девять дней, чтобы найти там духа зимы и сразиться с ним на равных, а жилище духа — сердце зверя. Те, кто вкусят сердце медведя, отныне будут зваться берсерками. Те, кто вкусят сердце волка, отныне будут зваться ульфхеднарами. Однако даже тот, кто окажется жертвой и не вернется, будет принят в чертог Одина, потому что докажет свою храбрость, погибнув в бою.

«Только превозмогший смерть, становится эйнхерием!» — произнес в заключение жрец.

Юноши сняли всю одежду и повесили ее на ветки деревьев, иносказательно расставшись таким образом со своими телами. Мороз стеклянными ногтями прошелся по тленной человеческой коже. Кольгрим, очарованный происходившим, невольно представил себе, как вместо одежды на стволе этого ясеня будет висеть его мертвое тело. Чувства торжества и страха перед неизведанным смешались в груди.

Жрец тем временем возвестил о том, что достойнейшие узрят Хеймдалля, самого Белого аса, стражника моста междумирья. И от него они узнают свое личное испытание, исполнение которого приведет их к вечности! Закончил свою речь всеведущий так: «К вечности, к чему всё стремится и из чего все выходит — во время поисков эта мысль будет греть вас сильнее огня».

Снег падал хлопьями, ветер усиливался. Юноши брали в руки копья и по очереди подходили к жрецу, который опускал руку в освященный таз с кровью, затем касался их лба и указывал той же багровой рукой в глубокую темную чащу. Так каждый уходил в свою сторону. Перед Кольгримом встал один молодец со светлыми волосами. Жрец указал рукой в чащу, но затем, обеспокоившись, быстро остановил его, поскольку заметил, как тот сжал что-то в своей руке. Он бережно раскрыл его холодную ладонь, там лежал амулет. Старик молча и грозно взглянул на парня. Глаза юноши наполнились страхом в ожидании своей участи — сейчас его прогонят с неслыханным позором! Однако жрец смиловался и строго произнес:

— Это будет нечестно к себе же самому, мне придется это забрать. Ты должен сделать все сам, только тогда боги устремятся помочь тебе.

Тому пришлось лишь кивнуть в ответ и слиться с мраком, ограждающим рощу. Кольгриму тоже вручили копье, и босой, он боязно зашагал по скрипучему снегу во тьму.

Как только свет костра пропал из поля зрения, ему преградил путь тот самый человек, уличенный жрецом в обмане. Он совершенно спокойно и обыденно предложил:

— Будем держаться вместе и дело пойдет быстрее, да и веселей, не так ли? Меня зовут Глум.

Кольгриму не хотелось нарушать священный ритуал и уж тем более позорить свою родню, поэтому, не представившись, честно ответил:

— Прости, но обманывать богов я не стану.

Кольгрим собрался было пойти дальше, но глаза Глума испуганно забегали, и он снова остановил его, развернув за плечо.

— Слушай, будь другом, мне бы просто остаться в живых и все! Даю тебе слово, я обязательно отвечу тебе взаимностью, если поможешь, конечно… у моего отца самые богатые земли, богатейшие!

— Мы тут замерзнем насмерть, пока ты пустословишь!

— Прошу, тебе же лучше! — умолял Глум.

— Зачем мне брать слово того, для кого скот и золото важнее? — высокомерно отрезал Кольгрим и пошел своим путем.

Прошло уже семь из девяти дней, а Кольгрим так никого и не обнаружил. Усталый, измотанный, голодный, он из последних сил передвигал свои нывшие синие ноги. Кожа иссушенная, стянутая, изрезанная настом, ныла от боли. Оставив одежду на дереве, он был подобен потерянной душе, блуждавшей в поисках нового тела. И даже щедрые семьи, принимавшие его на ночлег у жаркого очага, как почтенного гостя, — не ободрили его дух. Но он продолжал идти дальше, опираясь на копье. Кольгриму неописуемо хотелось где-нибудь просто прилечь под каким-нибудь широким стволом, порой ему казалось, что вот-вот потеряет сознание. Ему пришлось снова сменить направление в сторону ближайшей дороги для поиска приюта. И в таком состоянии, балансирующем между бодрствованием и забытьем, Кольгрим усердно продолжал двигаться, порой ударяя себя по лицу, чтобы не заснуть.

Не смотря на малую известность отца, к его роду несомненно принадлежали почтенные люди, стяжавшие удачу, ведь долго ему идти не пришлось. Вдруг он заметил маленькую землянку, укромно прижавшуюся к огромному дубу, который бережно оплел своими корнями жилище. Кольгрим из последних сил постучал в дверь. Ему открыл какой-то заводной и ехидный старик с седой бороденкой и телом тридцатилетнего круто слаженного мужа.

— Здравствуй, путник, меня зовут Хермод! — представился чудной отшельник. — А тебя как зовут?

Кольгрима удивило это имя, но от истощения, не проронив ни слова, он быстро переступил порог, проглотил кашу и закусил окороком вепря. Затем уснул крепким сном.

Кольгрим старался разглядеть в небе тлеющие угли Муспельхейма[10], чтобы не заплутать во мраке ночного леса, но ветер так лютовал, и снег так усердно валил, что Кольгрим словно пробивался сквозь бессчетное число белых ажурных ширм. Потеряв всякую надежду найти духа зимы и вернуться домой, он взвыл богам о помощи.

Именно в это мгновение Альсвидер[11] разбил копытом ночную бездну над головой Кольгрима, облака разошлись, и Мани ярко осветил снег, расстилавшийся молочным одеялом. Сын ярла заметил свежие следы зверей. Приглядевшись, он понял, что здесь проходили двое, и следы передних лап значительно превосходили задние. Несомненно, это были волки. Они ушли в глухую часть леса.

От воодушевления Кольгрим ощутил тепло во всем теле. Ступив на волчью тропу, он стал пробираться сквозь темные еловые ветви, пока не вышел к склону, напоминавшему собой застывшую белую волну. Перепрыгнув через поваленное дерево, Кольгрим поднялся и увидел внизу двух волков, наконец-то!

Луна балансировала на верхушках пихт.

Он аккуратно спустился в овраг, и луна скрылась. Стемнело. Волки мигом учуяли чужака и насторожились. Кольгрим слегка согнул колени, крепче взявшись окоченелыми руками за копье.

Исхудалые голодные звери принялись его окружать. Даже несмотря на то, что зрение привыкло к ночи, из-за их темной шерсти и бесконечного налета снега, который намертво прилип к ресницам Кольгрима, было тяжело удержать волков на виду. Два темных пятна приближались к нему восьмеркой. Кольгрим терялся. Он глядел в две блестящие точки то одной тени, то другой, медленно и осторожно, шаг за шагом отходя спиной к ближайшему дереву с широким стволом, пока вдруг не ощутил, как снег по колено не обнял его ногу. Два волка, приближаясь к жертве, свирепо рычали. Кольгриму нестерпимо хотелось протереть глаза рукой, но он понимал, что любое движение может стать роковым. Они снова пересеклись восьмеркой и оказались уже совсем близко.

Один из них, оскалив клыки и поджав уши, напряг все мышцы своего худощавого тела и с диким рыком жадно бросился на Кольгрима. В тот же миг нахрапом рванул второй. Кольгрим ловко увернулся от первого, вдарив копьем по челюсти второму волку. Первый ненадолго потерял свою подвижность, провалившись в глубокий снег. Этого хватило, чтобы Кольгрим рискнул проткнуть сердце зверя с подбитой мордой, но тот избежал удара и снова бросился на человека, разбрызгивая по снегу черные капли крови. Внезапно первый волк вцепился в его голую спину. Кольгрим вскрикнул от боли, но успел что было сил перекинуть через себя животное.

Так они долгое время вертелись и уклонялись друг от друга. И чем дольше это длилось, тем больше, казалось, что Кольгрим перенимал волчье поведение. И вместо того, чтобы совсем вымотаться и упасть без сознания, у Кольгрима открылось второе дыхание. Один из зверей вдруг крепко ухватился пастью за копье. Сын ярла потянул на себя оружие, зубы животного соскользнули к наконечнику копья, и Кольгрим ловким движением, быстрым, как свист, насмерть проткнул глотку зверя. Однако в эту минуту его повалил на землю последний волк. Копье застряло в туше. Хищник попытался перегрызть Кольгриму горло, но тот сунул в звериную пасть свой локоть. Кольгрим стонал и пыхтел. Он зажал свободной рукой рану неугомонного зверя, отчего тот заскулил, подобно маленькому ребенку. Струя темной крови текла по морде варга, смешиваясь с кровью Кольгрима.

Человек оказался над волком. Он принялся душить его голыми руками. Зверь попытался вырваться и расцарапал своими задними лапами ему живот. В ответ сын ярла надавил коленом, навалившись всем телом пуще прежнего, да так, что волк мягко заскулил, совсем перестав сопротивляться. Кольгрим давил всем своим весом, сжимал его шею со всех сил, пока невольно не глянул прямо в глаза издыхавшему волку. Те глаза, что ранее горели желто-зеленым неистовым огнем, внезапно угасли. Они наполнились слезами. И тут Кольгрим увидел отражение в волчьем глазу: некий ониксовый силуэт, покрытый шерстью с заостренными ушами и вытянутой мордой. Кольгрим с воплем отпрянул.

Ветер утих, словно ему довелось увидеть все, чтобы отныне более не докучать. Снег тихонько опускался на землю. Луна одарила землю ярким светом, подобно голубой лампе. Тишина. Время будто остановилось.

Кольгрим нагим сидел на снегу с окровавленной спиной. Он пришел в себя, осознав, что так и не смахнул льда со своих ресниц. Рядом лежало бездыханное тело волка, а кровавая коса неподалеку вела еще к одному телу, с копьем в пасти. У Кольгрима пробились слезы. Он заплакал. И плакал, то сдерживаясь, то икая, и наконец в голос, навзрыд. Было стыдно. Он поймал себя на мысли, что последний раз плакал, должно быть, лет так в восемь, когда его старший брат тренировался с ним на деревянных мечах и влепил ему по уху.

Успокоившись, Кольгрим задумался чью шкуру лучше снять и, главное, что делать с телами, нельзя ведь так просто бросить обоих отважных воинов и забыть о них. Он вынул копье из пасти первого волка. Накопившаяся в пасти кровь капала на снег, словно отсчитывая секунды. Кольгрим вытащил наконечник копья из древка и вернулся к последнему поверженному зверю — он выбрал его. Кольгрим положил тушу брюхом к верху, расправил конечности. Тут слезы снова покатились из глаз, и никто не объяснит отчего же так стыдно на душе! Будто кто-то следил неподалеку и усмехался! Кольгрим снова взял себя в руки и воткнул наконечник копья в переднюю лапу, мигом ощутив резкий укол в собственной руке. «Удивительно!» — не поверив, прошептал он. Кольгрим собрался продолжить разрез, но раздался шорох.

Из темноты вышла человеческая фигура. Она приближалась спокойно, непринужденно. Кольгрим вздрогнул, но бояться было нечего — это оказался тот самый трус, Глум. «Поверить только! И все это время он следовал за мной попятам!» — возмущенно подумал Кольгрим.

— Ловко-ловко, — оценивающе заговорил светловолосый, почесав свою щетину, — отчего же ты рыдаешь?

— Не плачут только мертвые… — заметил Кольгрим, взглянув на труп перед собою.

— Дед мой не зря приговаривал: порой человек одичалее зверя будет! Впрочем, какая разница! — махнул он рукой. — Я великодушно благодарен тебе за то, что ты составил мне компанию, что мы вместе повалили этих вот хвостастых, заходи как-нибудь за наградой, добро?

Он склонился над оставленным телом, как ни в чем небывало, словно сам его и повалил.

— Я ни на что не соглашался, о чем ты говоришь!? Ах ты ж! Ты все это время крался за моей спиною, точно вор!

Глум будто и не слышал Кольгрима, ему бы тут со шкурой управиться, ведь сам он не знал, как правильно ее снять.

— Мне придется все рассказать жрецам, иначе это вполне можно назвать соучастием, — заключил Кольгрим.

Глум ухмыльнулся, переведя взгляд со «своей» добычи на Кольгрима:

— Так чего же ты ждешь? Убей вора прямо сейчас, это будет правильно, благородно, разве нет?

Он приподнялся, и на мгновение Кольгриму показалось, что Глум на него вот-вот набросится. Проигнорировав ложное впечатление, Кольгрим ответил:

— Чтоб ты уселся, как кура, на скамье, укрытой кольчугами, и пил из одного рога вместе с бесстрашными эйнхериями? Не видать тебе места среди наших предков, и отвечать ты будешь на тинге, понял? Не мне решать твою судьбу.

— Что же мне мешает решить твою судьбу?

— Трусость и скудоумие, — метко ответил Кольгрим.

Нагло усмехнувшись, Глум молча вернулся к свежеванию туши, получалось у него это весьма неловко. Кольгрим тоже вдруг вспомнил для чего здесь вообще оказался. Продолжая снимать шкуру, каждый разрез он крайне ярко ощущал на собственном теле. Ныли конечности, гудела голова, болела спина. В одно мгновение Кольгриму показалось, словно он срывал кожу с самого себя, не иначе! Наконец он вынул горячее сердце из груди волка, и его пальцы ощутили ритмичное биение… или это ему только казалось? Кольгрим должен был его съесть, но никак не мог решиться, потому так и сидел с диким сердцем в багровых руках. Он взглянул на Глума, который пытался снять шкуру, размахивая наконечником копья, словно полоумный убийца, добивающий все еще дышавшую жертву. Набравшись смелости, Кольгрим медленно поднес желудь духа к своему рту. Губы и подбородок покрылись алым. Он пожирал сердце и с каждым укусом, стискивая зубы, хмурился от боли в собственной груди. Глум недоумевающе наблюдал за Кольгримом. Наконец он тоже решился откусить кусочек, но жутко посмурнел и выплюнул, словно надкусил гнилого мяса:

— Тьфу! Троллье…

Углеволосый сын ярла сидел в темной шкуре на корточках, весь в крови, с черными руками и багровым ртом, с его плеч свисали когтистые лапы поверженного волка.

Глума вырвало. Он небрежно выбросил остатки сердца куда-то за кусты и набросил шкуру. Затем огляделся и понял: Кольгрим исчез.

Истощенный, он вернулся в ясеневую рощу и рассказал старцам о произошедшем. Да-а-а, давненько они не слышали о подобном гнусном пренебрежении священным обрядом. И когда Глум вернулся, его незамедлительно увели. Он хоть и пытался отстоять свою правоту, но лживый взгляд говорил об обратном, даже раны на теле, которые он нанес себе самому, не помогли. Глум пообещал отомстить Кольгриму: «Я найду тебя, слышишь?! Найду тебя!» Его насильно пытались увести, а он глядел на него через плечо, не переставая, своими горящими, полными ненависти глазами, пока совсем не слился с тьмой.

Жрецы дожидались остальных. Кроме двух берсерков и трех ульфхеднаров, вернулся еще один человек, но как только его нога ступила на освещенную костром часть земли, он харкнул кровью, да так, что кровавая слеза скатилась до пупа, и упал замертво, выполнив свой долг.

Когда жрецы поняли, что никто больше не вернется, старец начал свою речь. Он сказал: «Настал час перейти ко второму испытанию, но не последнему, как многие могут подумать, вовсе нет! Оно является мостом к следующему, более важному, через которое проходят как живые, так и мертвые. К испытанию, которое будет длиться всю жизнь!» А в конце произнес такую фразу: «Блажен тот, кто, бросив вызов самому себе, обречен на поражение тела и победу духа!»

Теперь почтенным мужам предстояло взойти на мост богов, понимая, что многие не вернутся. Каждый занял место у того дерева, где оставил свою одежду. Они прижались своими крепкими хребтами к стволам, коснулись пятами коры. Старец поднял копье и подошел к одному из выживших. Он долго смотрел на него, проговаривая что-то про себя… и внезапно проткнул острием его тело.

Так жрец из раза в раз брал новое копье, переходя от дерева к дереву, пока не оказался перед Кольгримом, который неустанно молился Богам. И то, чего Кольгрим так боялся и продолжал бояться, теперь оказалось его заветным желанием, поскольку ему уже было невыносимо, ему хотелось просто лечь и уснуть.

Выдохнув, он почувствовал резкий укус холодного железа. Кровь медленно полилась, будто пробился родниковый ключ. Голова пошла кругом… И деревья с распятыми людьми куда-то уплыли… и растянулись… Многие из мужей сомлели… или умерли… Кольгрим, который чувствовал, что вот-вот расстанется с этим миром, наблюдал за вьющимся густым дымом костра… Дым стремительно уносился в небо… и какие-то разноцветные пятна появлялись в небе… они медленно то увеличивались, то уменьшались… они, как снег, начали падать вниз, их становилось все больше, пока вдруг эта радужная зернистость не собралась в единый поток, бегущий, как песок. Затем он превратился в ослепительный белый свет такой силы, что страхом охватило и пронзило насквозь всю его сущность. Потом словно чья-то рука, замахнувшись, ударила по свету, как по стеклу, и посыпались маленькие лучезарные осколки. Посыпались они водопадом, разделились на четыре потока, потом на восемь и вдруг стало ясно, что это были капли. Капли росы, ниспадавшие на мир с рогов четырех грациозных оленей. Величественные исполины, заслонившие собой половину небосвода, чей шаг равнялся целому дню. С ветвистых крон их рогов, сотканных из звездных паутин, струилось нескончаемое число алмазных водопадов. Эти водопады собрались в одно целое, и создалась форма, и форма эта приобрела человеческий ярко-белый силуэт с широкими рогами на золотом фоне, и услышал Кольгрим величественный голос, громкий, страшный, но приятный, восхищающий… и прозвучало имя: «Хродмар».

У Кольгрима дрогнули ресницы. Жрецы, обступившие его кругом, поняли, что он жив. В лиловом небе веком раскрылась оранжевая полоса зарева. Кольгрим, сын Хьяльма, пришел в себя, и ему помогли встать на ноги. Жрецы принялись набирать в свои руки-чаши золу семи видов деревьев, чтобы обмазать им лицо и тело Кольгрима. Весь черно-серый, он стоял неподвижно и походил скорее на мертвеца, чем на живого человека.

— Отныне ты жив и мертв. Отныне имя твое есть Ингольв!

Повеяло можжевельником и рябиной.

 Йоль — праздник зимнего солнцестояния у скандинаво-германских народов.

 Кольгрим — от древнесканд. kol (угольный, угольно-черный) + grima (возможно — «маска, шлем, ночь»)

 Эйнхерии — духи воинов, погибшие в бою храброй смертью, живут в Вальхалле, чертоге Одина.

 Тир — рабыня. Трэлл — раб.

 Слейпнир — восьминогий конь Одина.

 Хрёсвельг — йотун, который сидит у края небес в обличье орла. Ветер происходит от взмаха его крыльев.

 Сколль — волк, каждый день преследующий Соль (солнце), пытаясь проглотить её. У Сколля есть брат Хати, который преследует Мани (месяц).

 Соль — персонификация Солнца. Сестра Мани (месяца).

 Бифрёст — мост (радуга), построенный богами, чтобы защитить Асгард.

 Угли Муспельхейма — звезды. Муспельхейм — один из девяти миров, земля света и огня, где живут огненные великаны.

 Альсвидер — лошадь, везущая колесницу Мани.

II

Жизнь Ингольва Хмурого невозможно представить без человека, имя которого он услышал через откровение. Речь идет о Хродмаре Мертвом муже, сыне Бранда. Он был юн, крепок, с огромными дюжими руками, широкой каменной грудью и со злобно-обиженным взглядом — настоящий бугай, но… лишенный грозного вида. Борода едва-едва пробивалась и нарочито не торопилась расти дальше, будто так и хотела сказать: «Вы посмотрите на это милое детское личико, ну как я могу его скрыть?!» Могучее телосложение противоречило его мягкому, детскому лицу, отражавшему его истинное ребячливое нутро.

Его знакомство с Ингольвом произошло после смерти родного дедушки, Дарри Доброго, наставника и воспитателя. В это трудно поверить, но внук всей душой воспротивился расставанию с дедом. Говорили, что ему было семьдесят зим — поди найди таких долгожителей, все доживали в лучшем случае до пятидесяти. Как подобало настоящему северянину, Дарри не собирался принимать смерть на соломе и готовился к уходу. Он исчерпал все жизненные силы, хотя до последнего не позволял себе дать слабины, от чего некоторые считали, что для своего почтенного возраста старый кузнец при желании не постеснялся бы погонять лишний разок христиан. Но слабое тело еще пол беды, вот время! Время было непростое: летом неурожай, заморозки, запасов едва хватало, при этом детишек в деревнях хоть отбавляй, каждый рот на счету! Куда еще старому объедать своих? Сил ведь все равно не прибавится.

Дарри готовился к смерти. Он лежал, ожидая человека, который вызвался помочь проводить старого воина в Вальхаллу, ведь добивать близких, как известно, дозволялось только чужим людям. И пока семья дожидалась такого человека, они прощались с Дарри. Внуку расставаться не хотелось. Он боялся остаться один, боялся одиночества в родной семье, потому как дед был единственным человеком, кто воспринимал его всерьез. Хродмар шепотом, не дай Тор отец услышит, уговаривал своего деда повременить с уходом на ратную службу к Одину, хотя сам прекрасно понимал, что его просьба лишь жалкое и ничтожное слабоволие. Хродмар своей беспомощностью изрядно раздражал отца. Бранд, стоя рядом, нутром чувствовал, о чем именно говорил сын, поэтому насильно отпихнул его от деда со словами: «Оставь!» И приготовился в очередной раз его отчитать, но на этой неловкой ноте в дверях появился хмурый человек, который попросил всех выйти. Прежде чем уйти, Бранд выдохнул свой гнев и в последний раз крепко обнял дорогого ему отца.

На погребение Дарри стеклось много народу. Не только всевозможные родственники со стороны Бранда и со стороны его супруги Сальбьёрг, вся огромная деревня пришла проводить Дарри, ведь он прослыл искусным кузнецом и надежным другом. Наверное, не будет преувеличением, если сказать, что большинство ютландцев приобрели своих железных соратников именно у Дарри Доброго.

Его тело вознесли на зеленый широкий холм и бережно положили в заранее выкопанную могилу. В военном облачении с мечом и щитом на груди, Дарри лежал вместе со своими инструментами кузнечного дела, с личными бытовыми предметами вплоть до ложек и тарелок. Новоприбывшие преподносили свежую еду с прочими дарами, бережно укладывая их рядом с телом.

Когда землю засыпали, Бранд прошелся лезвием по нежной шее теленка, дрожь пробежала по всему телу животного, и земля обагрилась горячей кровью. Жертва была принесена. Затем на могиле сложили из камней рисунок лодки. Солнце как раз начало тихонько идти к закату — самое время помочь мертвому добраться до божественных чертогов. Все сели поближе к захоронению, подготовив бадьи с медом, чтобы вместе с вкусным хмелем вспомнить радостные минуты, проведенные с Дарри; рассказать о его жизни, о привычках; обрисовать его настоящего и наконец вспомнить совершенные им подвиги.

Гости приготовились слушать Бранда, потому что именно самый старший сын обязывался открывать ворота традиции своей речью.

Бранд был суровым, но справедливым, человеком иногда чересчур жестким и до слепоты самоуверенным, хотя ошибался он крайне редко, надо признать. Окажись в его владениях, любой бы заметил, что Дарри скорее формально оставался хозяином дома. На самом деле хозяйничал и всем заправлял Бранд. Если спросить в деревне кого-нибудь: «Расскажите-ка мне о Бранде, кто таков?» То каждый, почесав затылок, постарался бы подобрать слова, но в итоге запнувшись пришел бы к одному выводу: «Знаете, он… он хозяин! Вот да! И ничего лишнего!» Это точно, ведь Бранда избирали даже в качестве лагмана[1] и не единожды, потому что тот, кто умеет соблюдать порядок дома, тот соблюдет его и на суде. Однажды Сальбьёрг, его супруга, пожаловалась своим родителям, что в последнее время он часто на нее стал покрикивать, а было раз, что семейная ссора чуть не дошла до рукоприкладства. Родители имели полное право, согласно закону, вернуть дочь в свою семью, расторгнув брак или на худой конец пригрозить Бранду, но ни того, ни другого они не сделали, а лишь наставили дочь свою на послушание. Вот насколько почтенно они относились к Бранду. Делал он все хорошо и правильно, но эти черты имели и другую сторону. Дело было вот в чем: в его понимании семья являлась лишь неотъемлемой частью хозяйства, то бишь супруга нужна для трех вещей: рожать детей, хранить ключи от дома и… снова рожать детей. А дети, как и принято, были самым действенным средством по сохранению и, главное, умножению имущества. «Чего б там не мусолили наши предки про накопление удачи, про славу, подвиги, — обычно размышлял Бранд, — все это так или иначе связано с богатством. Тут все просто. Серебро-золото имеешь — значит выживешь, а остальное само как-нибудь приложится». Он настолько зациклился на хозяйстве, что вся его правильность и самоуверенность, которыми так дорожили окружающие, со временем переросли в твердолобое самодурство.

Бранд произнес первое слово в память о Дарри Добром:

— Когда у моего отца работа не задавалась, он злился, проклиная все на свете, бросал молот и уходил один в лес пить пиво, а, подобрев, возвращался, и тогда у него все получалось, даже лучше, чем он рассчитывал.

Все заулыбались и по-доброму засмеялись: «Вот какова магия пива!» Потом Бранд передал слово своей супруге.

Сальбьёрг была крепкой и здоровой женщиной, очень доброй, при необходимости твердой, но главное, очень заботливой, ну — мечта. Не смотря на трудности в отношениях с мужем, поистине она очень его любила, и лишь она могла усмирить его нрав. Но о ее характере трудно было что-то сказать, поскольку, если женщину видят исключительно в качестве матери, то ей приходится отбросить всю свою многогранность и довольствоваться данной ролью, ведь только в этом случае к ней будут относиться уважительно. Она родила трех здоровых сыновей и красивую дочку. Несмотря на свой почтенный возраст, она могла бы при желании родить хоть целую дружину, но с тех пор, как двое старших сыновей погибли, она стала бояться этого дела. С той поры Сальбьёрг подурнела, заметно располнела, а глаза остались печальными, кроме того, она стала скованно себя вести в постели, отчего Бранд к ней охладел.

Сальбьёрг продолжила:

— Раньше Дарри с каждого похода привозил для своей супруги разные украшения, он отдавал ей самые дорогие вещи, именно те, за которые можно было бы получить огромную выручку в Хедебю. Когда она умерла, он долго не мог с этим смириться, но позже он продолжил свою традицию, привозя заморские подарки для меня.

Сальбьёрг тепло улыбнулась, сохранив вечную грусть своих глаз. Ей не удалось сдержать подступившие слезы, хотя и не ей одной…

Пока она говорила, Хродмар тоже прослезился, и Бранд, поджав губы, грубо ткнул его, процедив: «Твой дед еще не успел постучать во врата Асгарда, а его грудь уже в твоих соплях!» Несколько человек украдкой посматривали за тем, как Бранд воспитывал двадцатилетнего сына, и прибой стыда накатил по спине Хродмара. Ему невыносимо захотелось уйти. Вместо сына Бранд передал слово Лауге, своей дочери, и Хродмару стало еще обидней.

Лауга была очень красивой и милой девушкой семнадцати лет, игривой, хоть и порой строптивой, но не без причины — ее избаловали родители до безобразия. Она глядела на грустное лицо матери с осознанием того, что выходить замуж как-то не хочется. Изредка даже позволяла себе перечить воле отца — дерзость невообразимая в таких суровых краях. Чтобы уберечь от бедности свои владения, Бранду срочно требовалось выдать ее замуж. Лауга многих пленяла своей красотой, но отвергала каждого осмелившегося предложить руку и сердце. К счастью для нее, отец очень любил дочку, поэтому не ущемлял ее в выборе. Переняв холодную расчетливость отца, Лауга если и стремилась выйти замуж, то за того, с кем ей получилось бы сохранить свой привычный вольный образ жизни. Нельзя сказать, конечно, что она ничем не занималась по дому, это неправда, но в сравнении с другими девушками, ей очень повезло. Словом, ее изнеженность была осуждаема, но из-за красоты простительна, чем она и пользовалась. Избалованность и расчетливость — смесь страшная.

Лауга сказала:

— Когда я заболевала, Дарри был единственным, кто всегда мог меня вылечить, он всегда готовил специально для меня особый отвар, секрет которого я храню по сей день. Каждый раз, когда я слышу его имя, я чувствую вкус этого отвара, будто бы прямо сейчас его пью, и мне всегда становится лучше.

Пока Бранд отвлекся на разговор со своим старым другом Скъёльдом, Хродмар подумал, что успеет встретиться с его дочерью Фридой. Когда заиграла флейта, он тихонько улизнул и побежал к дому Скъёльда Деревянного. Хродмар не любил Скъёльда — сухой и едкий тип, который лучше продаст себя в рабство маврам, чем выдаст родную дочь за него. Да и прозвище его само за себя говорило — редкий тугодум. Правда, прозвали его так, поскольку однажды Скъёльд бился в одиночку с целым отрядом франков прямо в воде у самого берега. И как ни старались они загнать его в воду и утопить, тот всегда выныривал, отсекая головы врагов, да так, что капли воды сливались прямо в воздухе с каплями крови… Это если верить местным скальдам, а им нельзя было не верить, без них никто бы не знал о происходящем в мире. Скъёльд был очень строг и всегда следил за тем, с кем общалась его дочь, а с тех пор, как нашелся знатный жених, и вовсе запретил ей выходить из дома, словно придерживал ее, как хрупкий и редкий товар для богатого покупателя. Хродмар стал редко видеться с любимой Фридой, и единственная возможность наконец с ней встретиться — был побег с похорон родного деда.

Хродмар буквально ворвался в дом Скьёльда и увел Фриду как можно скорее, оставив котел, в котором пузырилась форель. Ее волосы всегда пахли аппетитным вечерним ужином, и Хродмару это очень нравилось. Он любил Фриду с раннего детства. Добрую и веселую, беззаботную в душе, но вечно погруженную в заботы домашние.

Они пришли к старому зеленому дубу, скучавшему посреди поляны с розовыми маргаритками. Здесь всегда встречались молодые пары, старавшиеся хотя бы на минутку скрыться от чужих глаз. Была даже местная легенда, что однажды именно здесь в день всех сердец Фрейя повстречала своего будущего мужа Ода. Он возлег с ней у дуба, и в то же мгновение прямо из земли пробились ростки маргариток, разом распустившись. А уже потом, как известно, Од пропал без вести, и Фрейя заплакала слезами, превращающимися в золото.

— Венок положила под подушку? — начал Хродмар, облокотившись спиной о ствол дуба.

— Положила, — холодно ответила Фрида, считавшая, что любящий мужчина всегда обязан начинать разговор с поцелуя, хоть это и порицалось.

— Увидела кого-нибудь?

— А с чего я должна тебе говорить? Это женское, вообще-то, — Фрида, по-детски надувшись, скрестила руки.

Хродмар хотел было сорвать маргаритку, но передумал и нахмурился, с упреком взглянув на Фриду. Она потеребила свою длинную косу и нехотя произнесла:

— Ладно, конечно, мне приснился ты, но…

— Но? — давил Хродмар.

— Я видела тебя и в тоже время чувствовала, что это был не ты, словно кто-то другой в тебя вселился… или скорее в твоем облике явился чужой, мне стало страшно и я проснулась.

— Точно, женское, — фыркнул он.

— Ты почему недовольный такой?

Хродмар опустил голову.

— Ничего. Гадко на душе. Встречаешь вновь рожденную Фрею[2], пляшешь довольный вокруг шеста, а на следующий день вдруг провожаешь в Вальхаллу родного деда.

— А ты хотел, чтобы он принял смерть на соломе?

— А-ай, — махнул рукой Хродмар, — тебе не понять.

Ему так хотелось прижаться к Фриде, обнять ее за талию. Он потянул руку, но тут же сдержался.

— Когда я окажусь во владениях Ньёрда[3], ты будешь меня ждать?

Фрида улыбнулась от такого наивного вопроса, но потом резко переменилась в настроении и сухо повторила фразу, которую Хродмар слышал уже не в первой:

— Не мне перечить воле отца. Если он хочет, чтобы я вышла за Вестейна…

Хродмар взял ее за руку.

— Опять ты за свое, подожди…

Он прикрыл рукой ей рот и поцеловал в щеку. Она почти не противилась.

Когда Хродмар проводил Фриду до дома, едва он успел подвести ее к двери, как она распахнулась, и появился склочный Скьёльд со своей вечно угрюмой застывшей миной. Он прислонился к дверному косяку и с укором уставился на Хродмара, враждебно хрустнув челюстью. Фрида покорно опустила голову и рискнула перейти порог, но отец сухим басом приказал:

— Стоять!

Фрида повиновалась. Скъёльд молча сверлил взглядом Хродмара. Тот с отвращением рассматривал глубокие морщины своего потенциального тестя, которые напоминали ему борозды в сухом поле. Фу! Хродмар ощутил на себе его деревянный взгляд, ему почудилось, что вот-вот и его собственное лицо иссушится и растрескается подобно коре.

Скьёльд недовольно закатил глаза, спросив:

— Трогал? — бросил он скучающе, будто подобное происходило не впервой, что было правдой.

— Трогал, — помедлив ответила Фрида.

— Где трогал? — обратился он к Хродмару

— За руку взял… — дернул бровью Хродмар.

— Та-а-к, — зажал палец Скьёльд. — И все?

— Поцеловал… в щеку… — смутился Хродмар.

— Еще? — зажал Скьёльд второй палец.

Он помолчал и пожал плечами:

— Пожалуй все, чего тут.

Скъёльд давил взглядом на Фриду, но она старалась не обращать на него никакого внимания, после недолгой паузы он отпустил ее:

— Можешь идти.

И она вошла в дом, не взглянув на Хродмара, чтобы не провоцировать отца. «Чтоб тролль его унес, да подальше!» — подумал Хродмар, с удовольствием взглянув на Скъёльда. Тот, пригрозив всем своим видом и даже не моргнув, протянул Хродмару свою ладонь. «Помилуй меня Один! Опять он за свое!» — вознегодовал про себя Хродмар. В ответ он проверил каждый мешочек на своем поясе и развел руками, мол, пусто. Тогда Скьёльд молча кивнул на молот Тора, висевший у Хродмара на шее. Жалко было ему отдавать такую вещь, но это гнилое дерево мерзко ухмыльнулось и громко во всеуслышание крикнул:

— Ну хорошо, я завтра мимоходом зайду к Бранду, поведаю, как его сын вместо того, чтобы провожать родного деда, чуть было не оприходовал мою дочь!

И у забора замедлил свой шаг человек, чтобы из любопытства проследить за дальнейшими событиями. Хродмар снял со своей шеи молот и сказал:

— В таком случае я вам должен только половину, целый не отдам.

— Не беда, — спокойно ответил Скьёльд, — рядышком стоит кузня твоего деда, там и разделим.

Они отправились к кузне Дарри Доброго, которая теперь по праву принадлежала Хродмару. Он с сожалением положил оберег на наковальню и только замахнулся топором, как Скьельд Деревянный остановил его, цокнув:

— Дай-ка мне, обманешь еще.

Хродмар передал топор и внезапно выпалил:

— Скьёльд! Я прошу руки вашей дочери…

Скьёльд хрюкнул от смеха.

— Нашел ты время! Слушай… Я уважаю твоего отца, но отдавать родную дочь сосунку, кой заместо багрового от крови меча лишь сиську матери держал в руках, это просто смешно, не находишь?!

И нанес удар, разрубив ровно пополам молот Тора.

Довольный Скьёльд взял свою законную половинку и отправился домой, но тут Хродмар лукаво улыбнулся, решив соврать:

— О! Скъёльд! Я тут вспомнил вдруг! Я ж дочку твою еще в губы чмокнул! Хорошенько так, от души!

Отец свел брови, напоминающие лесной мох, быстро развернулся и раздраженно произнес:

— Плохо у тебя с памятью, дружок!

— Простите, забылся, — съязвил Хродмар.

Скьёльд немедля вырвал из его рук вторую половину и стремительно потопал домой, с усмешкой крикнув напоследок:

— Ничего, достанется в приданое Вестейну!

«Пф-ф, вот бревно!» — подумал Хродмар. Он пнул ведро с водой и тоже пошел домой.

***

Обычно Хродмар просыпался раньше родителей и сразу бежал в кузницу, откуда в столь ранний час уже доносился стальной крик новорожденного оружия, во всю жарило горнило, валил пар, а Дарри Добрый утирал пот со лба. Но вчера его похоронили.

Теперь Хродмар не особо торопился. Сидя на скамье, он уныло глядел в красный угол своего рода, там стояла вытянутая деревянная фигурка с бородой, в руках кузнечный молот и щипцы — Дарри. Он много лет возглавлял обильный ряд из предков за своей спиной. Теперь же, пройдет семь дней, и Бранд полноправно станет главой семьи и займет место Дарри за столом. Хродмар уже предвкушал, как отец будет каждый раз с набитым ртом приговаривать, что сын его даже ложку держит по-бабски.

Одевшись, он увидел сквозь щель бревенчатой перегородки спавших родителей. Бранд перевернулся на другой бок, положив свою мохнатую лапу на супругу. Во сне она тут же согнулась, поджав колени к животу, точно еж, защищающийся от нападения волка.

Перед тем, как пойти в свою кузницу, Хродмар для начала зашел в хлев, чтобы разбудить забившихся в угол двух спавших тир, заодно вылить на них всю накопившуюся ненависть. Он зашел туда и как рявкнул: «Подъем!» Тиры вместо того, чтобы мигом побежать выполнять поручения хозяина, сонно заморгали и медленно потянулись. Хродмар взбесился — даже рабыни его не уважали.

Когда он оказался в своей кузнице, на него напала липкая лень и, тяжко выдохнув, он плюхнулся на скамью. Его внимание самостоятельно, словно оно ему и не принадлежало, приковалось к вырезанным его дедом выступам в верхней части стены, где каждый изображенный человечек был сам Дарри Добрый. Изображения повествовали о его разнообразных подвигах, которые он совершил за свою долгую жизнь. Он слыл одним из самых знаменитых кузнецов в Ютландии. Каждый ребенок знал, что кузнецы — волшебники, поэтому многие считали Дарри наполовину великаном. В действительности же он был просто мастером своего дела. Дед научил Хродмара всему, что сам только знал и всегда приговаривал ему под руку своим вечно добрым тоном: «Хорошо учить того, кто сам хочет учиться!» Их семейная кузница у всех была на слуху. «Но где это видано! — восклицал в сердцах Хродмар. — Чтобы внук знаменитого кузнеца, едва сам уступающий мастерству своего деда, соблюдающий вековые традиции рода, создающий искусные мечи и топоры, которыми, если верить некоторым легендам, одним взмахом можно было расколоть Имиров зуб[4], чтоб он, Хродмар, до сей поры сам так и не воспользовался железным языком воинов по назначению! О, боги! Почему отец, столь жадный до богатств, не пускает меня на чужбину!?»

Он уныло разглядывал барельефы: как родился Дарри, как взял в руки свой первый меч — многие даже говорят, что он сам его выковал — вот он прыгнул на драккар и направился в соседние земли, вот взял курс в Нортумбрию и так далее. Чуть ниже тянулся барельеф, рассказывавший о жизни Бранда, а еще ниже были сделаны заготовки для трех внуков. Первые два заболели и умерли, когда им было по десять лет, а самый младший, Хродмар, выковал свой первый топор и… на этом пока, увы, история его жизни обрывалась. «Не бойся! И у тебя будет своя история!» — вспоминал он слова деда.

Набросив на свою бычью шею кожаный передник, Хродмар вышел на улицу под навес, где спал горн. Он разбудил его, разведя огонь; подготовил меха и принялся ковать железо. Вены разбухли, пробило в пот, жар обжег глотку. Он выплескивал всю свою ярость, из-под молота летели искры, а его красное, будто каленое лицо, как само железо, казалось, вот-вот заискрится в ответ. Тут он заметил, как мимо прошла тира, которую привез Бранд с последнего набега. Хродмар окликнул ее:

— Эй! Принеси мне ведро воды.

Она испуганно кивнула. Хродмар продолжил свою работу, но вдруг передумал и решил незаметно последовать за ней.

Тира взошла на подмостки гавани. Хродмар встал неподалеку, укрывшись за углом рыбацкой хижины. Когда она нагнулась, чтобы набрать воды, он двинулся к ней, расстегивая пояс и оглядываясь по сторонам. И почему-то в эту минуту в воздухе повеяло, нет, даже засмердело псиной. Едкий влажный запах, который любому человеку отбил бы всякое желание. Тем не менее Хродмар утер нос и внутренне готов был задрать рабыне одежду, нет, воняло все-таки страшно… Хотя кровь мужская потяжелей будет! Он продолжил свое намерение, как вдруг рядом послышалось громкое рычание. Хродмар обернулся и увидел перед собою черного волка, настолько черного, будто бы сами дверги[5] изваяли его из углей и оживили потехи ради. Зверь глубоко дышал, и его черная шерсть переливалась серебристой рябью. Желто-зеленые глаза горели спокойным огнем и с любопытством наблюдали за происходившим. В эту минуту тира обернулась. Она увидела хозяина с расстегнутыми штанами и, вскрикнув, отпрянула, а волк тем временем мигом скрылся за углом хижины. Хродмар, натянув штаны, кинулся за животным, но хищник, давно перепрыгнув через ограждение, каким-то образом успел пробежать все поле поперек и благополучно укрыться в лесу. «Вот так скорость…» — диву дался Хродмар и от досады дерзко сплюнул.

Он вернулся в кузницу, взял первое попавшееся под руку копье и бросился искать волка, бубня себе под нос всевозможные ругательства, будто именно этот зверь был виноват во всех его бедах, от злости у кузнеца аж ноздри раздувались, точно меха.

Оказавшись в лесу, Хродмар учуял легкий запах потухшего костра. Пройдя чуть дальше, он увидел человека с черными волосами, который спокойно сидел, прислонившись к стволу ясеня. Мужчина нежно возил веткой по золе, словно что-то рисовал. На нем была шкура черного волка, а голый торс был весь исписан причудливыми орнаментами: льнувшие друг к другу переплетенные линии тянулись от живота к горлу вместе с руническими надписями. На груди они резко расступались в обе стороны, потом бутоном сужались к шее. Там были изображены два зверя: волк и олень, с повернутыми друг к другу головами, словно они только-только встретились взглядами в лесной чаще, которую и представляли линии. Казалось, что животные вот-вот бросятся друг на друга и ненароком разорвут сердце хозяина.

Человек поднял свои лунные глаза и сказал:

— Приветствую, славный воин, присаживайся, не робей.

— А… ты кто? — осторожно спросил Хродмар.

— Меня зовут Ингольв, я сын ярла Хьяльма, из Халогаланда.

Хродмар неуверенно сел перед Ингольвом, не выпуская копья из рук. Странник протянул ему жареное мясо. Хродмар помедлил, засомневался — принимать ли от незнакомца?

— Не бойся, не съем.

Хродмар взял и решился поесть, продолжая сжимать оружие в руке, поэтому выглядел он несколько одичало.

— Убери копье, ты оскорбляешь меня. Я сижу с миром, угощаю тебя… хочешь я тоже выну меч из ножен?

Хродмар совсем растерялся, подумав, что, по сути, пришелец-то прав, но довериться все же боялся. Он поразмыслил и ничего не мог придумать, кроме как:

— А если ты меня убьешь? Вы ульфхеднары те еще… я наслышан.

— Зачем мне? — перебил его Ингольв. — А-а-а! Ты думаешь я из этих, ненормальных зверолюдов, плюющих на традиции наших предков, да? Можешь расслабиться! Или ты думаешь, я пришел убить Хродмара Мертвого мужа, которого прозвали так потому, что не совершить подвига — все равно, что не жить?

Правда так задела Хродмара, что он готов был метнуть копье прямо в грудь Ингольва, но от своего бессилия он наконец-то выпустил его из рук и уныло понурил голову. Он тихо прошептал кому-то: «Лучше б убил». Неловко и низко смотрелся он в подобном положении, с такими огромными руками и широкой шеей. Глупо помолчав, Хродмар обратился к Ингольву:

— Я гляжу, ты многое знаешь обо мне, но скажи, зачем что-то знать о человеке, который и вправду в своей никчемной жизни не совершил ни единого подвига?

Ингольв невозмутимо объяснил:

— Потому что мне известно и другое: пройдет время, и ты совершишь подвиг такой величины, что он затмит всех известных нам героев.

Хродмар недоверчиво посмотрел исподлобья на Ингольва, а тот продолжил:

— Подвиг настолько великий, что даже близкие не поверят, а веками позже люди о нем забудут, но будут неосознанно жить в его последствиях, ведь он изменит весь мир. Никто и не задумается, что солнце продолжает светить лишь по одной причине, и эта причина ты! Поверь мне, эйнхерий врать не будет.

Хродмар глядел на Ингольва, как на сумасшедшего. Он с самого начала так на него глядел, но после этих слов он воспринимал его «сумасшествие» несколько в ином ключе. После короткой паузы он спросил с недоумением:

— Ты очень красиво и высокопарно выражаешься, даже чересчур, но… это что за подвиг такой, который все забудут? Какой в нем тогда смысл? Где же тут бессмертие? Настоящий подвиг приносит настоящую славу, он подобно молнии на древесном стволе выжигает в памяти след, вот мой дед бессмертен, потому что его все помнят.

— То, что ты назвал «настоящей» славой, скорее «ваша», «людская», что, если о твоем деде завтра никто не вспомнит? То все, — Ингольв развел руками, — его нет, никто даже не задумается: а вот был, мол, наверняка великий кузнец и воин, наверное, звали его Дарри… слава, зависимая от общества, призрачна и она есть причина упадка.

— О Дарри и обо всех остальных великих героях забудут только с наступлением Рагнарёка, вот это и есть упадок.

Ингольв улыбнулся до ушей, и Хродмара смутило выражение его лица, даже слегка напугало, настолько ему не шла эта улыбка, точно чужая, было очевидно, что веселые черты не свойственны и непривычны его лицу.

— И ты абсолютно прав, — с удовольствием подтвердил сказанное Ингольв.

— Не понял.

— Ты прав. Рагнарёк уже наступает.

— Солнце вроде еще светит, — кивнул головой Хродмар в сторону неба. — Должно быть, тебе просто не повезло с норнами[6], вот и говоришь так.

— Хм, впрочем, как и тебе, — ударил он словом, точно мечом, в самое сердце Хродмара

Его так это задело, что в душе он вознамерился вызвать Ингольва на поединок, но так и не решился в действительности. Ему стало тошно сидеть перед незнакомцем и так унизительно, будто его оскопили. Они молчали.

— Что же это за слава, о которой ты говоришь, «не людская»?

— Божественная. Ведь совершенно лишь то, что невидимо, а остальное конечно и подвержено разложению. Таков закон, Хродмар

Хродмар, что уж скрывать, ни капельки не понял из сказанного. Но он четко услышал два слова, мгновенно согревшие ему душу, подобно тому, как после долгого пребывания на морозе, заходишь в прогретый дом и садишься у огня. Всего два слова: Хродмар и слава. В душе что-то отлегло, его мысли лихорадочно забегали: «Если этот парень настоящий эйнхерий во плоти, а ни для кого не секрет, что раньше они напрямую общались с богами, тогда он явно не врет». В тоже время сомнение брало над ним верх: «А вдруг это ульфхеднар, который ну совсем чокнулся и его изгнали за тяжкое преступление? А то, чего это он в лесу кукует? Такие случаи не редкость!» Но Хродмара все же столь прельстили речи Ингольва: «Ну а вдруг, а вдруг сам Один льет мед на его язык?» Что в мечтательном забытии он сказал наконец:

— Подумать только, а я ведь просто мимо проходил.

— Каждый поступок ведет за собой последствия, порой даже опрокинутое ведро с водой, это судьба, ты ведь не просто тут прогуливался по лесу?

— Я искал волка, — очнувшись пробормотал Хродмар.

— И ты его нашел, пойдем, — Ингольв привстал, — напоишь волка.

— Волков не поют, — заметил Хродмар, взглянув снизу вверх на ульфхеднара.

— Ты пригласишь меня к себе или нет?

— Быстро ты перешел к делу… Что ж, пойдем, боюсь только, как бы отец тебя не погнал на все четыре стороны с такими воззрениями…

И Хродмар рискнул привести домой чужака.

На пути к дому Бранда, они то и дело ловили на себе настороженные, а порой и боязливые взгляды прохожих. Жители сами даже не знали, что больше их смутило — прибытие Ингольва в их деревню или его присутствие рядом с Хродмаром Мертвым мужем. Кузнец с гостем прошли мимо гавани и кузни, где работал Хродмар, затем дальше вдоль частокола с воротами, за которыми с корабельной крышей находился длинный дом ярла с красными балками. Пройдя еще немного через центр деревни с общественными банями, они оказались в широком дворе Бранда. Хродмар открыл дверь своего жилища с криком:

— Ма-а-ам! Па-а-ап!

Но ответа не последовало.

— Хм, отец видать трэллов повел на жатву, а…

— Папа на земле, а мама вернется сейчас! — закончил его мысль сестринский голосок, доносившийся из хлева, там Лауга доила корову. Ведро с шумом наполнялось молоком. Когда они подошли к открытому проему в хлев, на земле под своими ногами Лауга увидела растянутую тень с волчьими ушами. Она непроизвольно обернулась и, поскольку Ингольв пересек поток солнечного света, проникавший в хлев, Лауга увидела черный волчий силуэт с человеческими ногами. С испугу она чуть было не опрокинула ногой молоко, но успела вовремя ухватить край ведра.

Они вошли внутрь. Лауга смутилась перед незнакомцем, она никогда не видела зверолюда так близко. Хродмар представил гостя:

— Знакомься, это Ингольв, если отец будет не против, он у нас поживет какое-то время.

— Да прибудет с вами Тор, — поприветствовала она и запнулась, но через долю секунды быстренько опомнилась и решила поднести ему молока в знак гостеприимства. Ингольв взял ковш, чуть коснувшись ее пальцев. Он жадно пил, внимательно одним глазом разглядывая Лаугу. Ему невозможно было оторваться от нежных черт ее лица, зеленых глаз и длинных волос цвета корицы. Первое впечатление тяжело скрыть перед девушкой, если ты только не сам Один, поэтому Ингольв, который сначала привнес напряженный дух в деревню, теперь не казался таким опасным и чуждым. Он даже не заметил, как уже допил молоко и, словно сом, присосался к пустому ковшу, чтобы еще секунду другую полюбоваться Лаугой. Она почувствовала это и сразу закрылась, сделав шаг в сторону и скрестив руки на животе.

— Отец как давно ушел? — спросил Хродмар.

— Давно, в полдень вернется, а вы, — обратилась она скованно к Ингольву, — надолго к нам?

Скоро вернулась печальная Сальбьёрг. Она тоже не ожидала застать в собственном доме ульфхеднара, но в отличие от остальных не придала этому особого значения. Она расцвела своими добротой и радушием, тут же повелела трэллу притащить крупы на пятерых человек, затем вместе с дочерью принялась готовить завтрак к приезду Бранда. Ингольв предложил свою помощь, хотя бы дров наколоть, но хозяйка учтиво ответила: «Мне пока неизвестно, насколько именно вы задержитесь в нашем доме, зато я точно знаю, что первые три дня вы здесь полноценный гость, и если вы продолжите настаивать в чем-то помочь, то я оскорблюсь!» И с добрым смешком выгнала его и Хродмара на улицу.

Он предложил подождать отца в кузне, но Ингольв не сдвинулся с места, а показательно несколько раз втянул воздух ноздрями, чтобы намекнуть Хродмару на свой запашок. Хродмар лишь странно взглянул на волка.

— Я долго был в пути, пришлось ночевать в лесу, — сказал Ингольв.

— Ты это уже говорил, да, — не понимал Хродмар.

— Мне бы помыться…

Хродмар схватился за голову: «Ой!» И мигом побежал к ближайшей тире, чтобы она подготовила бадью с водой. Помывшись и приведя себя в порядок, Ингольв направился к кузне. Пока Хродмар работал, он рассказывал о себе, сидя на лавке под навесом, не забывая при этом серьезно поинтересоваться собеседником. Взрослые заинтригованно косились на ульфхеднара, слух о котором уже прошелся по всей деревне, а ребятня, ничуть не стесняясь, подбегала к нему поближе, чтобы играючи и робко разглядеть из-за угла пришельца. Замечая гурьбу любопытных мальцов, Ингольв неожиданно всплескивал руками с рыком: «Буэ-э!» Дети, крича, разбегались и смеялись, но тут же с улыбками на лицах прокрадывались обратно, чтобы он снова их спугнул.

К полудню вернулся Бранд, и супруга рассказала про необычного гостя. Его не особо волновало, что сегодня от зверолюдов хорошего не жди, он больше интересовался происхождением гостя, ведь ярлы своих отпрысков с пустым кошелем не оставят, поэтому хозяин скорее пригласил всех к столу. Хродмар и Ингольв вошли в дом. Не успел его сын перейти порог, как Бранд возмутился — рядом с гостем, который был ниже его на голову и с виду закаленный в битвах, Хродмар смотрелся ущербно. «Дитя растет, а штаны нет…» — проговорил про себя Бранд. Затем, получше приглянувшись к наружности гостя, в нем возникли противоречивые чувства. С одной стороны сразу видно опытного воина, причем молодого, хоть и постарше Хродмара, а с другой… мало ли какой альв осел в его душе? Однако эти чувства, как рукой сняло, когда Ингольв почтенно поприветствовал хозяина дома, искренне поблагодарил за щедрый стол — хотя каждому положили всего лишь по миске — и заметил, что он не может сесть за семейный стол в таком виде. Шкура она либо для леса, либо для войны. Бранд оценил этот жест. Он достал чистую льняную рубаху и предложил ее Ингольву. Тот еще раз поблагодарил Бранда и, переодевшись, сел за стол. Теперь Ингольв производил более приятное впечатление, на всех, кроме Лауги, которая, правда, неловко опускала взгляд, если Ингольв смотрел в ее сторону. Однако ему было не до девушек, он осматривал большой дом с многочисленными скамьями. Судя по обстановке, семья находилась не в лучшем положении, но, очевидно, когда-то она была большой и весьма зажиточной. «Странно, — думал Ингольв, — где же остальные члены рода?».

Хродмар вроде сидел рядом, а казалось ему, будто на деле находился где-то далеко ото всех и не мог найти себе места, словно он тут гость. Хоть Бранд и посвятил все свое внимание Ингольву, Хродмар ложно чувствовал, что в любую минуту отец повернется и влепит ему оплеуху или как-нибудь унизит. При этом, разговаривая с гостем, он нежно поглаживал голову сестры, и у Хродмара внутри все вскипало от гнева. Почему Бранд крайне редко хвалил сына и крайне редко ругался на дочь? Ему было совершенно невдомек! И внимательному Ингольву тоже. Сын! Сын, это ведь залог благополучия! Почему в его семье все не как у людей? Даже всех любящая Сальбьёрг редко одаривала его материнской лаской и никогда не прекословила мужу, поэтому если у кого и мог найти поддержку Хродмар, то у Дарри, а он умер. Теперь кузнец остался один: хуже одиночества, может быть только одиночество в семье.

Ингольв отвечал на все вопросы хозяина, кто таков и откуда. Бранд немного расстроился, когда узнал, что перед ним сидел сын какого-то Хьяльма, ведь это имя было не на слуху. Но на вопрос: «Неужели тебя изгнали?» Ингольв ответил: «Нет, я сам ушел». Бранд понял, что перед ним, как презрительно говорили — «сидящий на голой земле», то есть безземельный человек. Бранд совсем расстроился. И если вначале беседы ему удалось скрыть свое ростовщическое отношение к гостю, то теперь на его лице проступило разочарование. Он окончательно осознал, что от Ингольва вряд ли чего-то добьешься, поэтому быстренько свернул весь разговор, как бы подытожив:

— Я не знаю ни тебя, ни твоего отца, и тем не менее я разрешаю тебе остаться больше, чем на три дня, прекрасно понимая, что лишний рот в нашей ситуации совсем некстати, прости за откровенность.

— Вы абсолютно правы, — спокойно ответил Ингольв.

— Ты хороший человек, тут к ведунье идти не надо, но тебе прежде следует спросить разрешения у нашего ярла, его зовут Оддбьёрг Всепомнящий. Пойди и скажи ему, что ты будешь жить у меня, но за свою жизнь ты отвечаешь сам. Иди. Я подойду позже.

Ингольв встал, поблагодарил еще раз за еду, и вышел.

Сальбьёрг спросила мужа:

— Ты уверен, что ему следует остаться?

— Я отправил его к ярлу скорее ради интереса, с Оддбьёргом ведь вообще невозможно договориться, этого дятла не переклюешь, я сам всегда стараюсь избегать с ним долгих бесед, и если нашему обаятельному волку удастся его охмурить, тогда, быть может, я найду ему применение, да и лишней силы в доме не бывает, — презренно произнес последнюю фразу Бранд, обернувшись к Хродмару.

— Где, ты говоришь, встретил его? — спросил он у сына.

— В лесу.

— А что ты там делал?

— Да так…

Поразительно только, как в одном человеке могло одновременно умещаться грубая приземленность и сверхъестественная интуиция. Бранд верно поступил по отношению к Ингольву, он всегда очень хорошо чувствовал собеседника, но, к сожалению, собеседника исключительно чужого, а к родным почему-то никогда не прислушивался.

Дождавшись в горнице ярла, Ингольв представился, показал, что здоров умом, сказал все, что следовало по просьбе Бранда, но и сам подобрал нужную ноту в разговоре так, что ни сам ярл, никто из присутствовавших не понял, как ему вообще удалось с ним договориться. Это впрямь было нелегко. Ярл Оддбьёрг Всепомнящий, как правильно заметил Бранд, та еще птица, у него была осознанная манера требовать в разговоре повторения сказанного по нескольку раз. Разумеется, не потому что у ярла плохо с памятью, наоборот-таки он помнил каждое произнесенное слово собеседника, ох, если бы он еще помнил собственные обещания, то цены бы ему не было! Во время диалога он часто, например, переспрашивал: «А так что же там с тобой произошло на охоте-то?» «Но милостивый ярл, я же ведь вам уже рассказал об этом во всех подробностях!» «Ну, расскажи еще раз, тебе трудно?» И все в таком духе. Ярл прекрасно запоминал все подробности, на основе которых он понимал врет ли, слишком ли приукрашивает свою речь его собеседник. В таком же порядке Оддбьёрг поступил с Ингольвом. Как ему удалось легко убедить ярла в своей правоте — ну никто не знал, потому что никто и не помнил! Сам ярл не запомнил всей беседы! Все, что ему оставалось делать, это задалбливать Ингольва вопросами о его прошлом. Казалось бы, еще чуть-чуть и волка отпустят с миром, но… в эту минуту появился один бонд[7], который сообщил, что слышал о ярле Хьяльме, отце Ингольва, а его брату еще однажды с ним довелось повстречаться. «Так вот, — сказал бонд, — Хьяльм погиб в бою, на его вотчину напали, очевидно, что здесь приложил руку Хальвдан Черный».

— Это правда? — спросил Ингольва ярл.

— Правда, — нехотя произнес Ингольв, ему не хотелось вскрывать прошлое на людях.

— Кто убил твоего отца?

— Я не знаю его имени… знаю лишь, что, как верно было замечено, это сделало доверенное лицо Хальвдана Черного. Я жажду мести, но так и не выяснил кто именно вырезал всю усадьбу моей семьи. Только прошу вас, ярл, никому ни слова, для меня это очень важно.

Ярл Оддбьёрг искренне посочувствовал, понимая, что Хальвдан не так-то прост, поэтому разрешил Ингольву остаться.

***

К Ингольву быстро привыкли. Он прекрасно умел поддержать беседу, подбодрить, помочь по хозяйству, что Бранд весьма ценил, и даже доверил ему распоряжаться трэллами. В первую очередь он признал в Ингольве талант прирожденного егеря. Даже местные охотники начали его по-настоящему ненавидеть и из зависти не упускали возможность оклеветать лишний раз. Так, например, они говорили, что Ингольв бесчестно чародействовал, что звери сами к нему прибегали — какая подлость, Улль свидетель! Если Ингольв сталкивался в лесу с охотниками, то они его прогоняли, говоря, что в этом лесу еще их деды занимались охотничьим промыслом, а он тут никто и звать его никак. Ингольв избегал конфликтов, не хватало еще, чтобы они наговорили чего лишнего ярлу, поэтому он ушел в соседний лес, где меньше водилось зверей, зато было спокойней. Ох, насколько же были изумлены охотники, когда Ингольв вернулся с таким обилием дичи, которой они сами в жизни своей столько не видели: «Да он колдун! Он ведь даже без собаки ходит!» Потом подумали, что, должно быть, в тех лесах просто-напросто развелось больше зверей. Они подготовили лагеря, принесли жертву Уллю, Тору, затем целой группой пошли вглубь якобы бесплодного леса. Ингольв же вернулся обратно, в первый лес и история повторилась: у него два кабана, у тех хорь. Потом они вернули все на круги своя, снова тоже самое. «У-у-у!!!» — вскипятились охотники и передали это дело на тинг. Годи[8] выслушал все от начала до конца и сказал: «Поскольку доказательств колдовства ни у кого нет, то и нечего тратить время, оставьте в покое Ингольва». «Но как же чародейство!» — кричали охотники в голос. «Не путайте магию с удачей!» — мудро ответил Годи. И охотникам ничего не осталось, кроме как принять Ингольва в свои ряды и охотиться вместе.

Бранд даже серьезно задумался заняться продажей мехов. Удивительно, как ему только удавалось думать еще о каком-нибудь деле, когда своих было по самое горло. Он следил за работами на пашне и постоянно отчитывался перед ярлом о добыче количества зерна, с ним же Бранд обсуждал судебные вопросы; из-за смерти сыновей параллельно ходил в походы, и тогда на пашне его заменяла жена, которой и так хватало своих хлопот дома, включая уход за животиной. Ингольв вдвойне не понимал почему в таких условиях отец вместо себя не отпускал сына в поход.

Кроме того, со смертью Дарри он теперь пытался скорее выдать замуж Лаугу и умудрялся уделять свое драгоценное время еще и сватам. Женихи приходили разные: красивые, но бедные; богатенькие, но молодые и глупые; старые, но одинокие; слишком обычные, а оттого капризные и с завышенными требованиями. Словом, Лауге угодить было тяжело, она предпочитала больше сбегать в лес вместе с подружками и гадать, когда выйдет замуж.

Бранд строго обходился со всеми, но только не с дочерью, и она любила этим пользоваться.

Сальбьёрг постоянно занималась домашним хозяйством и, казалось, погрузилась в него настолько, что оставалась в работе, даже когда ничего не делала: вечно отстраненная, безучастная, погруженная в себя и молчаливая, но расплывающаяся в улыбке и расцветающая в радости при виде гостей. Только потом Ингольв понял, что это был ее отработанный годами навык: на лице счастье, а внутри пустота. Как-то раз он застал ее одну в хлеву. Она нежно гладила корову, глядя в ее грустные глаза, точь-в-точь как у самой Сальбьёрг, и разговаривала с ней. Тогда Ингольв впервые услышал ее естественный, будто освобожденный красивый голос: «Как тебе удается быть всегда такой спокойной? А зачем нервничать, когда вокруг все целы и здоровы, да? Вот и мне так кажется. Тебе тут тесно, наверное, да? И мне тесно…»

Ингольв и Хродмар проводили вместе много времени, работали и отдыхали. Ингольв часто наблюдал его за работой, как он ковал оружие и узнал для себя много нового, не подозревая, что человек с кличкой Мертвый муж сможет чему-то его научить. Хродмар наносил удары, точно предугадывая в каком именно направлении должен был искривиться металл, чтобы в итоге получилась задуманная форма, а сам говорил: «Настоящая работа сделана тогда, когда понимаешь, что она вышла не такой, как хотелось, а гораздо лучше. Вот это и есть магия!» Ингольв убедился, что Хродмар настоящий мастер для своего возраста.

Параллельно ульфхеднар аккуратно расспрашивал жителей деревни про детство Хродмара. Прямо задать подобный вопрос ему или его отцу было еще рановато, но Ингольв прибыл сюда не просто так, поэтому следовало срочно выяснить все про кузнеца. Опросив многих, у него сложилась такая картина:

Хродмар родился больным, очень больным. Сальбьёрг изо всех сил старалась его выходить, а Бранд хоть и был сперва против, все же пошел на уступки. Тут стоило сказать отдельное спасибо Дарри Доброму. Малыш хоть и выздоровел со временем, но стало ясно: парень хиленький, от такого больше невзгод, чем пользы… и когда младенца положили на пол перед отцом[9], ему ведь на тот момент даже имя не рискнули дать, то Бранд, хорошенько поразмыслив, решил, что надо бы от него избавиться, только рот лишний будет в семье. Сальбьёрг духу не хватило исполнить волю мужа, поэтому она попросила об этом тиру. Она пошла к реке, решив его утопить, а потом… случилось невообразимое: младенец всплыл, вода держала его на одном месте, словно корзинку, течение никуда его не уносило, а он рыдал навзрыд, икая. Тира не поверила своим глазам и принесла ребенка обратно домой, рассказав об увиденном чуде. Ребенка решили оставить, но болел он так сильно и настолько часто, что несколько раз был при смерти, весь дом хороводом ходил вокруг вместе со зваными знахарями. Разумеется, Бранд воспринял болезни как недобрый знак, даже гадание на кишках птиц было тому подтверждением.

Когда Хродмар подрос, как это ни странно, он больше предпочитал наслаждаться летними цветочками, чем скакать с мальчишками-сорванцами. Ему очень нравилось слушать песни скальдов, и он даже сам пробовал чего-то сочинить, только никак не получалось. Его явно тянуло к красоте. Порой он общался больше с девочками, особенно с Фридой. И многим приходила мысль, что парень вырастит мягкотелым уж точно. Бранд, который всегда был больше занят общественной жизнью и военным промыслом, боялся даже представить, что едкие сплетни могут воплотиться в быль. Воспитывать времени у него не было, поскольку с неожиданной смертью двух старших сыновей он понял, что в будущем все хозяйство придет в упадок. Тогда за это дело взялся Дарри, который знал, как угодить и мальчику, и его отцу. Он взял внука себе в подмастерье, раскрыв ему природу железа: показал ему, что здесь важна не только мужская сила, но в то же время женская бережливость и чувство красоты, чтобы оживить оружие. И когда Хродмару удалось прямо на месте сплести косичку, Дарри понял, что боги послали ему талантливого преемника.

Добытые сведения чрезвычайно удивили Ингольва, но и посеяли сомнение: где-то соврали или недоговорили, или приукрасили…

Однажды в деревне наступил праздник. Народ веселился. Парни, напившись, шли в драку и, кто смог устоять на ногах, тот побеждал. Мужчины старшего поколения считали эту потеху ребячеством и дурачеством, поэтому перед своими женами морщили носы, качая головой, мол нет, это дело молодых. Хотя сами переглядывались, вспоминая, как в прошлом году на последнем рейде они резвились таким же образом. Все хлопали в ладоши. Кто-то делал ставки. Девушки смеялись, среди них была Фрида. И Хродмару захотелось щегольнуть перед ней, продемонстрировав свою удаль. Своими ручищами он мог бы положить десятерых одной левой, но стоило ему хоть чуточку выпить — и он оказывался в царстве духов пива. Ингольв его подбодрил:

— Не беда! Ща я тебе покажу, как пить и не пьянеть.

— Ого! — изумился Хродмар. — А так можно?

Ингольв протянул ему жирное сало, заставил съесть и напоследок дал совет:

— Ты только смотри, чтоб тебя сильно в живот не били, иначе все…

Хродмар, проглотив целый кусок, вышел в центр круга. Тут народ глаза выпучил, как забурчал:

— Это Мертвый муж будет драться? Во небывальщина!

И все мигом тихо принялись делать ставки на соперника. Против Хродмара вышел Бьорг Свиное рыло, уверенный в своей победе. Фрида испугалась за Хродмара, ведь он никогда так себя не вел. Бойцы разом черпнули из бадьи пива, залпом выпили.

— Еще! Еще! — неистовствовала толпа.

Они еще раз черпнули, потом еще. Тут Хродмар понял, что последние два глотка оказались лишними. Затем встали друг против друга. Ведущий еще не успел отдать команды, как Бьорг против правил уже замахнулся, но Хродмар, удивившись самому себе, успел отреагировать: он пригнулся и своим кулачищем, как наковальней, врезал тому под скулу. Бьорг прокрутился волчком, его зуб прилетел в лоб какого-то зеваки, и упал. Тишина — народ оцепенел от неожиданности.

Кто-то прибежал с бадьей в руках и облил беднягу водой.

— Жив — дышит!

Бьорг откашлялся, сплюнул кровавое месиво, силился подняться, но у него не получилось и его утащили. Тогда все закричали, захлопали, завопили, засвистели, застучали кто чем и обо что, принявшись восхвалять Хродмара. Он не поверил случившемуся и тоже упал, но не от радости, а оттого, что все-таки напился…

Позже он сказал Ингольву:

— Твое сало полная чепуха, меня даже не ударили.

— Почему чепуха-то сразу? Уверенности ведь придало? Ну вот.

Этот день кузнец надолго запомнил, ведь он был по-настоящему счастлив.

Другим днем он спросил Ингольва, а правда ли, что тот ульфхеднар? Вопрос этот задан был не зря.

— Все слышали, что эйнхерии во плоти больные на голову, — Хродмар постучал по своей голове, — как учуют запах крови, мигом бросаются на кого попало и не остановятся, пока им самим глотку не перережут.

Ингольв не удивился вопросу, он считал, что люди забыли, чего вообще обязаны из себя представлять люди-звери.

— Поверь, — говорил он, — однажды люди забудут почему мы погребаем наших родственников именно в землю или сжигаем.

Хродмар ничего не понял, ему пришлось объяснить:

— Упомянутые тобою берсерки несчастные люди, точнее уже звери. Они жаждут особенного чувства власти, не сознавая, что властвуют не они, а над ними. Смотри: на деле мы, зверолюди, обязаны бросить вызов самим себе. Это одно из испытаний, которое дает Хеймдалль тем, кто однажды уже умер — то есть стал эйнхерием во плоти, точнее, почти стал, ведь это скорее переходное состояние. В бою мы впадаем в бешенство и тогда наша основная задача не убить как можно больше врагов, а во время себя остановить, чтобы не дать зверю овладеть нами и приручить его. Если человеку удастся одержать победу во внутренней борьбе противоположностей, ему откроются невероятные возможности. Однако примирить в одном лесу оленя с х