— Я даю вам слово, — солидно, как полагается мужчине, произнес я. И даже почувствовал себя уверенней.
— Хочу услышать это еще раз.
— Я даю вам слово, — сказал я уже громче.
Мне приятно было выдвинуть эти сильные слова перед собой. Всю прежнюю жизнь я лишь скрывался за словами. А теперь со всей весомостью поставил их впереди. В свои слова я вложил обещание.
— А еще ты лакота. И ты не отпускаешь прошлое.
Мы уже много раз проходили с ним по этой дороге. Для лакота прошлое остается живым навсегда, и оно живее, чем для любого из wašíču. Если мы и не говорим о нем, то лишь потому, что не хотим, чтобы оно стало более живым, чем уже есть. Мы не умеем торопиться в будущее, как это делают wašíču, вечно ища чего-то нового, чего-то лучшего для себя. Мы чтим прошлое и несем его с собой. И я нисколько в этом не раскаиваюсь. Это мой, лакотский, способ молиться. Я молюсь в тишине своего сердца.
Услышав, как белый человек дает слово, я почувствовал еще больший страх. Мама говорила, не надо слушать, когда wašíču дает слово. Белые люди, мол, уже многие десятки лет дают нам обещания. И всякий раз, когда мы доверяемся их слову, мы погибаем.
Если человек повторяет что-то дважды, значит, он хочет быть услышанным. Ты уже четыре раза сказал мне про čhaŋnúŋpa. Подожди-ка здесь.
Дедушка учил, что расспрашивать — обычно в привычках wašíču. Что люди, мол, сами расскажут то, во что желают кого-то посвятить. Человеческие жизни, объяснял он, как дома. Если тебя хотят впустить, то пригласят войти.
Единственное, что я знаю точно — что Великий Дух каждому из нас дает свою задачу, свое назначение. И когда нас призывают в эту жизнь из другого мира, на то имеется причина. Создатель будто говорит нам: «Выйди! Появись! Ты нужен мне в этом мире». Вот почему мы рождаемся на свет. И наша главная задача на этом свете — понять, зачем нас призвал Великий Дух. Иногда Создатель легко нам это открывает. Иногда же нас ждут долгие и трудные поиски. Так вот, я ныне делаю вам подарок. Я показываю, зачем Творец призвал вас в эту жизнь. И вам не надо больше ничего искать. Вам уже открыто ваше предназначение. Вы призваны стать защитником для маленького создания, несущего в себе древний дух.
— У wašíču и у индейского народа память устроена по-разному. Wašíču помнят то, что уже произошло. А это легко забывается. Вот почему вы записываете все в книгах. Вы не хотите забыть то, что когда-то случилось. У индейцев память иная. И она не в книгах. Отчасти она живет в сказаниях. Отчасти — в неведомом для wašíču месте.
Доводилось ли вам видеть, как животное ищет себе еду? — продолжал старик. — Откуда оно знает, где именно смотреть? Видели вы птиц, возвращающихся домой весной? Откуда они знают, куда им лететь? Вот такой род памяти и присущ нам, индейцам. Вот почему вы умыкаете наших детей и держите их в ваших школах. Вы наполняете их разум словами wašíču и бьете их, когда они используют свои, родные слова. Потому что вы считаете, что память передается словами. Если лишать нас слов, мы, может быть, и лишимся той памяти, что переняли от wašíču, но нашу индейскую память этим не прервать. Все мы однажды получили эту индейскую память. Ее передали нам предки. И она дана на нашем языке. Наш язык совсем не такой, как ваш. Он не называет имена вещей — он их призывает. Когда мы призываем их, они прислушиваются и отвечают нам. Ваша речь всем вещам дает названия. Но это лишь имена, данные вами, — а вовсе не их настоящие. И ничто не станет к вам прислушиваться, если вы будете обращаться к ним своими выдуманными словами.
И все же ваша речь сильна и настойчива, — покачал головой индеец. — Она окутывает землю, точно одеялом. И ничто не может ее избежать. Ваши люди уверены, что, если вы обернете нашу речь своею, то ваши слова заглушат наши и наши слова под нею умрут. Вы думаете, тогда мы потеряем свою индейскую память. Со многими так и случилось. Но те, кто сохранил твердую индейскую память, не могли позволить, чтобы ваши речи заглушили наши слова.
Я замечал уже такое качество у индейцев и привык воспринимать это с благоговейным восхищением. Входя куда-либо, они умели завладеть пространством, не произнеся ни слова. Представляю, каково было переговорщикам от правительства противостоять целой группе таких людей и пытаться убедить их, что теперь они должны подчиняться воле сидящего в Вашингтоне Великого Отца.
Я проникся симпатией к индейцам. Было в них что-то... умиротворяющее. Они не переезжали вечно с места на место и не пытались лезть из шкуры, что-то из себя изображая. Они говорили, что Великий Создатель поселил их здесь, а значит, здесь они и должны оставаться.
Сказать по правде, я никогда не ощущал себя на своем месте. Мне хотелось быть звеном чего-то важного, помогать людям, сделаться частью чьей-то жизни — но такого просто не сложилось. Я что-то пробовал иной раз делать, пытался наладить какие-то взаимоотношения, а когда ничего не получалось — просто отпускал ситуацию и жил дальше.
Даже во время войны, когда объединилась вся страна, я ощущал себя аутсайдером. Моя просьба о предоставлении мне статуса лица, отказывающегося от военной службы по религиозно-этическим мотивам, была отклонена, поскольку призывная комиссия сочла мои религиозные доводы «недостаточно убедительными». Хотя что может быть убедительнее, чем нежелание человека убивать других людей! Но им такое объяснение, судя по всему, не подошло.
В итоге я проходил альтернативную службу на верфи в Дулуте. Там я держался, как всегда, отдельно от других, делал порученную работу, после чего возвращался в свой маленький номер без горячей воды в гостинице Seaway, где долгими вечерами слушал мрачный задумчивый плеск озера Верхнего [11], раздающийся за окном.