— Ирина бы не потерпела, но поняла. А тут — под сорок
Сопоставление здесь вполне уместно: Алексей не раз убеждался, что внешнее сходство почти всегда продолжается в характерах. И деятельность Артиста, сколь она ни своеобразна, также не лишена творческого начала, как и не лишена публики, — он явно красовался перед своими подручными, равно как и перед потерпевшими.
Только где его искать, Федю? Из какой норы выползает он, чтобы совершать свои разбойные набеги? Кем стал пухленький и добродушный мальчик, любитель самодеятельного театра, ленивец и любимчик учительниц?
…Как легко превратился он из прилежного ученика в приблатненного хулигана!
— Витюша, если бы ты иногда заглядывал не только в статьи по кардиологии, но и в книги, которыми завален мой дом, то ты бы понял: они не только добровольно, но и охотно пошли на это: страха не было, условия и пределы «изнасилования» были обговорены заранее, и все представлялось скорее как сексуальная игра.
Оставь, сыночек, я сама сделаю; скушай этот кусочек, сыночек, я уже сыта…» Это божеское смирение приносит дьявольские плоды — это оно взращивает подонков! Это самоотвержение, эта безотказность порождают паразитов, которые сначала усаживаются на шею матерям, а потом — уже не умея иначе, как тянуть и вымогать, — идут грабить и убивать!
Возможно, виной тому ее особое восприятие жизни? Сколько она себя помнила, у нее словно был дар — видеть жизнь как бы сразу в нескольких измерениях. Не только то, что происходит, но и то, что могло бы произойти. Люди обычно воспринимают поступки других как некую данность, к которой они затем, уже приняв эту данность, относятся так или иначе, одобряют или осуждают, восхищаются или отвергают…
Вера же воспринимала каждый малейший поступок не как данность, а как процесс выбора. Даже слово, предпочтенное из ряда возможных синонимов, уже было выбором: можно было сказать: «трахаться», а можно — «заниматься любовью», можно было сказать: «некрасивый», а можно — «урод», и так далее, и за этим выбором всегда стояли определенные причины, связанные с личностью человека. Что уж говорить о поступках разного масштаба: смотрит человек в глаза или отводит взгляд; тихо говорит или кричит; лжет или говорит правду; оправдывается или отмалчивается; проводит вечер у телевизора или в дискотеке — бесконечное множество разных «или». У всех этих «или» были свои причины, за каждым выбором стояли отвергнутые, неиспользованные возможности поступить иначе, и выбранный из широчайшей амплитуды этих возможностей вариант многое говорил Вере о человеке.
Беда же заключалась в том, что Вера была умной женщиной. «Умный» — понятие одновременно объемное и расплывчатое, а язык человеческий убог и не способен дать точное определение разным типам ума. Можно быть превосходно образованным эрудитом — и дураком. Можно быть талантливым болтуном и писать крутые статьи и книжки, где ограниченность прячется за витиеватым нагромождением слов. Можно быть хитрым и расчетливым ловкачом, но при этом тупицей…
Вера глубоко чувствовала и понимала мир, она знала о людях, о социуме и о законах, которым подчиняется их существование, так много, что ей даже было неинтересно об этом рассуждать. Она хорошо понимала смысл фразы: «Можно созерцать камень и постичь весь мир», и предпочитала созерцать и постигать мир в одиночку.