Оглавление

Я — ТВАРЬ

Я никогда не любил свою мать. Может быть, только в раннем детстве, когда еще ничего не понимал. В первый раз она мне стала неприятна, и я даже не хотел идти рядом с нею, когда старуха-соседка прошипела в спину матери, ведущей меня за руку из детского сада: «Шалава». Я не знал, что это означает, но почувствовал, что это что-то унизительное и обидное.

Мать услышала, но ничего не сказала, только ниже опустила голову и пошла чуть быстрее, больно сжав мне пальцы. Я попытался выдернуть руку, но мы уже вошли в подъезд, и она легонько подтолкнула меня вверх по лестнице.

Мы жили на первом этаже, в квартире, которую можно было считать коммунальной. Комната в квартире досталась матери по наследству от ее отца, моего деда, умершего от пьянства. Две другие принадлежали ее младшим братьям, сдававшим их жильцам.

Моя бабушка умерла при родах, когда произвела на свет двух крикливых мальчишек-близнецов. Дед остался без жены и тянул всех троих сам, как умел. Иногда он приводил в квартиру женщин в качестве хозяек, но ни одна не задерживалась. Никто из них не мог долго выносить вечно пьяного сожителя и всегда орущий мини-детский сад. Мать, правда, была тихой и спокойной, зато братья каждую минуту находили приключения: проказничали, дрались и очень шумели.

Дольше всех продержалась Дуня, очень жалевшая мою мать. Почти три года она боролась с пьянством деда и выходками мальчишек-непосед. Но и она, наконец, собрав вещи, перешла в свой небольшой, но чистенький домик, совсем недалеко стоящий от нашего. Мать иногда захаживала к ней, когда удавалось выкроить немного времени между уроками в школе и готовкой еды на всю ораву.

Когда матери исполнилось пятнадцать лет, дед договорился со знакомым армянином, хозяином продуктового магазинчика, чтобы она дважды в неделю помогала раскладывать продукты в подсобке и убирать помещение. Платили ей за это сущие копейки, но и они помогали продержаться на плаву, когда дед пропивал часть скудного семейного бюджета.

Армянин засматривался на худенькую фигурку матери и ее светло-пшеничного цвета волосы, которые она неизменно собирала в хвост. Вот за этот хвост он ее однажды и поймал в подсобке, закрыв потной жирной ладонью рот, чтобы не кричала.

— Будешь орать, вызову милицию и скажу, что ты воровка, шоколад крадешь.

И он сбросил с полки ее сумочку, из которой вывалились три шоколадки, им же тайком туда и подброшенные. Испуганная, мать плакала и пыталась отбиваться, но справиться со здоровенным мужиком не смогла. Когда все закончилось, он, застегивая ширинку брюк под нависающим пузом, пригрозил:

— Скажешь кому — убью!

Мать побоялась сказать даже Дуне, что случилось в магазине, и наотрез отказалась там работать. Армянин говорил деду, что девка ленива и неаккуратна, и он только из жалости к семье взял бы ее обратно, но мать уперлась и стойко выносила нападки отца, упрекавшего ее в неблагодарности и безответственности.

Через несколько месяцев стала видна ее беременность. Небольшой живот выпирал на тощей фигурке из-под любой одежды, и поэтому школу пришлось бросить — одноклассники не давали прохода издевками и презрительными ухмылками. Утешала одна Дуня, уже догадавшаяся, что на самом деле произошло, но не расспрашивавшая мать, чтобы не ранить ту еще больше.

Я родился в день рождения бабушки, за несколько дней до Нового года.

— Вот и подарочек под елочку, — съязвил дед, когда мать, вернувшаяся из роддома, развернула меня на своей кровати. Мальчишки, полюбопытствовав, отошли, и, надо сказать, никогда не трогали и не обижали меня, вообще вели себя так, будто меня и не существовало вовсе.

Мать устроилась в ЖЭК мыть подъезды, а когда содержание дома взяла на себя управляющая компания, осталась на своем рабочем месте.

В детский сад я ходил в одежде, доставшейся мне от материных братьев. Я не понимал, что люди много внимания уделяют тому, кто как одет, пока одна из девочек в группе не сказала:

— Какой у тебя старый свитер. И штаны короткие.