Оглавление

Эртейн: Чужая душа.

Псы Хаоса.

Автор — Камри

Содержание
Пролог. Последний день Земли

Город молчал.

Кайлан шёл по проспекту, который ещё год назад задыхался в пробках. Сейчас здесь было пусто, если не считать тел. Они лежали везде — на остановках, в подъездах, прямо на асфальте. Никто не убирал. Никто не хоронил. Некому было.

Он едва волочил ноги. Каждый шаг давался с трудом — не потому, что дорога была длинной, а потому что сил почти не осталось. Месяцы без нормального сна, еда урывками, только кофе и таблетки, чтобы держаться. Он превратился в тень человека, который когда-то любил жизнь.

Год назад всё было иначе.

Год назад

Кайлан тогда ещё работал в аптеке. Обычный провизор, каких тысячи. Консультировал бабушек, отпускал лекарства по рецептам, изредка ругался с нахалами. Простая, спокойная жизнь. Домой возвращался к ужину, помогал детям с уроками, обнимал жену.

Самира. Его Самира.

У них было трое детей. Лина, старшая, одиннадцать лет — серьёзная не по годам, вся в мать, любила читать и мечтала стать врачом. Рами, девятилетний непоседа, вечно с разбитыми коленками, обожал футбол и мог бегать с утра до ночи. И Ясмин, младшая, пять лет — папина дочка, которая встречала его с работы криком «Папа пришёл!» и висла на шее.

А Самира ждала четвёртого. Живот уже округлился, она светилась изнутри, ходила по дому, напевая какие-то мелодии, и строила планы, как обустроит детскую.

«Кайлан, как назовём, если мальчик?» — спрашивала она, поглаживая живот.

«А если девочка?» — смеялся он в ответ.

Они ещё не знали, что не успеют дать имя этому ребёнку.

Всё началось незаметно.

Сначала Самира просто почувствовала слабость. Подумали — токсикоз, беременность, бывает. Потом поднялась температура. Кайлан принёс жаропонижающее, отпаивал её травяным чаем, говорил, что всё пройдёт.

Не прошло.

Она слегла через неделю. Врачи разводили руками — грипп, мол, тяжёлая форма. Никто тогда не знал, что это начало.

А потом мир сошёл с ума.

По всем каналам заговорили об эпидемии. Дикторы с напряжёнными лицами зачитывали сводки: новая неизвестная инфекция, поражающая все системы организма. Врачи в студиях рассказывали о симптомах, которые должны были знать все.

*«Заболевание начинается остро, — говорил один из экспертов в вечернем эфире, — с подъёма температуры до 39—40 градусов. Затем появляется сильная головная боль, головокружение, многократная рвота». *

«Особенно опасна рвота и диарея, — добавлял другой, — они приводят к стремительному обезвоживанию. Организм теряет жидкость и соли, нарушается водно-солевой баланс. В тяжёлых случаях могут появиться судороги, черты лица заостряются, кожа становится холодной и легко собирается в складки».

«Инфекция поражает не только людей, — звучало из каждого утюга, — она уничтожает растения, заражает воду. Заражённая вода становится источником дальнейшего распространения. Особую опасность представляют открытые водоёмы».

Кайлан смотрел на экран, и внутри у него всё обрывалось. Самира лежала в соседней комнате, прикованная к постели, и не знала, что мир вокруг рушится.

«Я что-нибудь придумаю» — сказал он ей тогда, глядя в её потухшие глаза. «Я найду лекарство. Ты только держись».

Она слабо улыбнулась и кивнула.

Кайлан бросил аптеку. Устроился в исследовательский центр — туда набирали всех, у кого было хоть какое-то медицинское образование. Работать приходилось сутками. Они искали формулу, тестировали сотни вариантов, но время уходило как песок сквозь пальцы.

А дома умирала Самира.

Он прибегал к ней каждую свободную минуту. Менял повязки, вливал лекарства, говорил, что скоро, совсем скоро лекарство будет готово. Она верила. Она всё ещё верила.

Потом заболела Лина.

Старшая дочь слегла через месяц после того, как эпидемию объявили официально. Она горела в жару, бредила, звала маму. Кайлан сидел рядом с ней, держал за руку и не мог сдержать слёз.

Рами держался дольше всех. Крепкий мальчишка, он бегал по дому, пытался ухаживать за сестрой, приносил воду матери. Кайлан запрещал ему подходить близко, но разве запретишь ребёнку, который хочет помочь?

Через месяц Рами тоже лёг.

Ясмин заболела последней. Самая маленькая, самая хрупкая. Она не понимала, что происходит, только плакала и звала маму, которая уже не могла подойти к ней.

Четыре койки в маленькой квартире. Четыре дорогих ему человека, которые сгорали в жару, задыхались, теряли сознание. Кайлан метался между ними, не зная, кому помочь первому. Он работал в лаборатории, бежал домой, работал, бежал домой. Круг замкнулся.

А за окнами начинался ад.

Люди, оставшиеся без еды и воды, выходили на улицы. Магазины разграбили за первые недели. Водопровод пересох — зараза попала в источники, пить из-под крана стало смертельно опасно. Начались столкновения. Сначала драки за бутылку воды, потом перестрелки за целые склады.

Кайлан видел это из окна своей квартиры. Видел, как люди убивают друг друга за банку консервов. Видел, как горят дома. Видел, как военные пытаются навести порядок, но их слишком мало, а хаоса слишком много.

Началась война. Не между странами — между своими. Война за то, что осталось.

Самира ушла через одиннадцать месяцев после того, как заболела.

Она держалась дольше всех. Держалась ради него, ради детей, ради того, чтобы увидеть лекарство. Кайлан сидел рядом, держал её за руку и чувствовал, как тепло уходит из её пальцев. Живот уже давно не рос — ребёнок замер внутри неё еще на 8 месяце беременности.

«Ты спасёшь их» — прошептала она перед тем, как закрыть глаза навсегда. «Ты спасёшь Лину, Рами и Ясмин. Я знаю».

Он не плакал. Не мог. Слёз уже не осталось.

Кайлан похоронил её во дворе, потому что кладбища были переполнены и закрыты, а ездить на окраину стало опасно — банды контролировали каждый квартал. Завернул в белую простыню, вырыл яму и закопал. Стоял над могилой час, два, три. А потом пошёл обратно в лабораторию.

Потому что Лина, Рами и Ясмин ещё дышали.

Он работал как одержимый. Не спал, не ел, только вливал в себя стимуляторы и продолжал искать формулу. Теперь это было не просто спасение мира. Это было спасение его детей.

Лина ушла через две недели после матери.

Кайлан прибежал домой, а она уже не дышала. Лежала на своей кровати, худенькая, бледная, с застывшей на лице гримасой боли. Он упал на колени, прижался лицом к её руке и завыл. Выл как зверь, как раненый зверь, которого никто не слышал за грохотом канонады с окраин.

Ясмин умерла через пять дней.

Маленькая, пятилетняя Ясмин. Она так и не поняла, почему мама не приходит, почему папа всё время пропадает, почему вокруг так страшно. Она просто перестала дышать ночью, пока Кайлан был в лаборатории.

Когда он вернулся утром, она уже была холодной.

Рами остался один.

Он держался из последних сил. Мальчишка, которому едва исполнилось девять, боролся со смертью каждую минуту. Кайлан переселил его к себе в лабораторию, поставил койку в углу. Так он мог работать и быть рядом.

«Пап, а мама поправится?» — спросил Рами однажды ночью.

Кайлан вздрогнул. Он не говорил сыну, что Самиры больше нет. Не говорил, что Лина и Ясмин тоже ушли. Рами лежал в бреду, не понимая, где находится, и думал, что все живы.

«Поправится» — соврал Кайлан.

Рами ушёл через три недели.

Кайлан держал его за руку, когда сердце мальчика остановилось. Сидел и держал, не в силах пошевелиться, не в силах заплакать, не в силах ничего.

Когда он вышел из лаборатории наутро, город лежал в руинах. Но война не закончилась. Где-то там, за горизонтом, люди продолжали убивать друг друга за последние глотки чистой воды, за консервы, за право дожить до завтрашнего дня. Армии рухнули, правительства пали, но хаос остался.

Настоящее время

Кайлан сидел в лаборатории, уставившись на пробирки.

Формула была почти готова.

Почти.

За окном иногда гремели выстрелы. Где-то далеко, на окраинах, люди всё ещё дрались за ресурсы. Эпидемия не отступала — она просто шла рука об руку с войной, питая друг друга. Люди умирали от заразы, люди убивали друг друга, и никто не мог это остановить.

Кайлан смотрел на фотографию, приклеенную к стене. Самира, Лина, Рами, Ясмин. И маленький силуэт того, кто так и не успел появиться на свет.

«Я должен успеть» — прошептал он. «Хотя бы для того, чтобы другие отцы не потеряли своих детей. Хотя бы для того, чтобы эта война когда-нибудь закончилась. Хотя бы для того, чтобы животные снова пили из чистых рек, а люди не боялись есть хлеб».

Если бы он успел на месяц раньше. Если бы работал ещё быстрее. Если бы не спал эти проклятые часы, а искал дальше. Если бы, если бы, если бы…

Он взял пробирку с последним образцом. В ней была надежда. В ней была жизнь. Жизнь для тех, кто ещё остался где-то в этом умирающем мире.

Лаборатория опустела. Коллеги либо умерли, либо разбежались, либо ушли воевать. Ждать было некогда. Каждый день, каждый час уносил тысячи жизней.

Кайлан набрал раствор в шприц. Это было безумием. Это было самоубийством. Но выбора не осталось.

Он ввёл иглу в вену. Нажал на поршень.

Жидкость вошла в кровь, и на секунду ему показалось, что всё будет хорошо. Он даже улыбнулся, представив, как это лекарство остановит войны, спасёт уцелевших, вернёт жизнь на Землю.

А потом сердце пропустило удар.

Кайлан схватился за грудь. Пробирка выскользнула из рук и разбилась о пол, разлетевшись тысячей осколков, в каждом из которых отражался свет лампы.

Он упал на колени, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл в лёгкие. Грудную клетку сдавило тисками.

«Нет… только не сейчас… я почти… я почти закончил… Люди ещё гибнут… Война продолжается…»

Перед глазами поплыло. Но вместо темноты пришли лица.

Самира улыбается ему на кухне. Лина показывает школьный дневник с пятёрками. Рами гоняет мяч во дворе. Ясмин тянет к нему ручки, просясь на ручки. А на руках у Самиры — маленький свёрток, тот, кому они так и не успели дать имя.

«Ты сделал всё, что мог» — сказали они хором. «А теперь отдохни. Мы ждём тебя».

Кайлан упал лицом в осколки разбитой пробирки, но уже не чувствовал боли.

Над ним мигала лампа, отбрасывая на стены пляшущие тени.

За окном продолжали греметь выстрелы.

Где-то плакали дети.

Кто-то умирал от жажды.

Кто-то убивал за кусок хлеба.

Мир всё ещё умирал.

Но для Кайлана всё только начиналось.

Пробуждение
Падение в новый мир

Тьма.

Не та тьма, что бывает, когда закрываешь глаза. Не та, что наступает ночью. Это была абсолютная, беспросветная чернота, которую можно было не только видеть, но и чувствовать — кожей, каждой клеткой тела.

Кайлан попытался пошевелиться и не понял, получилось у него или нет. Здесь не было верха и низа, не было опоры под ногами. Он просто… существовал в этом ничто.

«Я умер» — мысль пришла откуда-то со стороны, холодная и пугающе спокойная. «Шприц. Сердце. Я умер».

Он должен был чувствовать страх. Или облегчение. Или хоть что-то. Но вместо этого внутри была только пустота, такая же бесконечная, как окружающая его тьма.

«Где они?»

Мысль о семье ударила наотмашь, вырывая из оцепенения. Самира. Лина. Рами. Ясмин. Тот, кто так и не родился.

«Если я умер, они тоже должны быть здесь. Где вы? ГДЕ ВЫ?»

Кайлан попытался крикнуть, но звука не было. Здесь вообще ничего не было. Только он и бесконечная чернота.

Он двинулся вперёд. Или ему показалось, что двинулся. Ориентиров не было, направления не существовало, но какая-то неведомая сила толкала его идти, искать, не останавливаться.

«Самира!»

Он звал её мысленно, изо всех сил, о