Сквозь прозрачный пластик виднелось багровое лицо, искаженное предсмертной мукой.
Перришон мелькнул на следующей площадке и вдруг уселся на лестничные перила, как будто силы внезапно оставили его.
упрекала его только в неуемном пристрастии
Хитрая магнитола была настроена на одну волну с «жучком» из коробки.
Некоторое время из динамика не доносилось ни звука, и Леня уже решил, что на этот раз техника его подвела. Но вот послышался щелчок, и голос доктора Ряпушкина, слегка искаженный переговорным устройством, произнес:
– Маргарита Власьевна, п…принесите мне, п…пожалуйста, к…кофе.
Примерно полминуты из магнитолы доносились только скрипы, щелчки и шипение, затем что-то брякнуло, стукнуло, хлопнуло, и скрипучий голос Маргариты Власьевны ответил:
– Кофе, доктор!
– А эт…то что?
– Пациент оставил.
– Но эт…то же он вам ост…тавил!
– Вы же знаете, доктор, я не ем сладкого.
Хлопнула дверь, брякнула чашка, раздался характерный звук набираемого телефонного номера, и приглушенный голос доктора Ряпушкина проговорил:
– Это я. Нет, потому и звоню.
Маркиз отметил, что доктор снова перестал заикаться. Какое-то время он молчал, наверное, слушал, но вот пришел его черед говорить:
– У меня был подозрительный субъект, вроде из налоговой инспекции. Задавал вопросы насчет Аллы Геннадьевны. Что? Нет, о Кунтышеве не было ни слова. Да, и все-таки вы должны подстраховаться. Это уж ваше дело. – Трубка стукнула об стол, и доктор раздраженно выкрикнул: – Маргарита Власьевна! Заберите свои конфеты! Вы знаете, что я при стрессе ем сладкое, а это вредно!
Послышались шорох, хлопок, стук, и наступила тишина – бронебойная Маргарита выкинула Ленину коробку в мусоропровод.
Алла Геннадьевна закрутила кран, отмотала от рулона кусок бумажного полотенца, вытерла руки и уставилась на свое отражение.
Здесь, в туалете модного кафе на Большой Морской, дизайн был в стиле хай-тек – стекло, металл, серо-голубые кафельные стены, холодный голубоватый свет бра. От этого света все посетители казались бледными и болезненными. Но лицо Аллы было просто мертвенно-голубым.
– Так нельзя, – проговорила она вслух, разглядывая саму себя. – Нужно взять себя в руки, встряхнуться…
Известно: если сто раз повторить «халва», слаще во рту не станет. Точно так же можно сколько угодно призывать себя быть собранным и мужественным, но если за спиной постоянно чувствуется чье-то враждебное присутствие, о покое и сдержанности придется забыть.
– Все это чья-то игра. Я в полном порядке, я нормальная, – пыталась она внушить своему отражению.
И вдруг отражение криво улыбнулось и выплюнуло ей в лицо:
– Ты так думаешь?
Алла схватилась за стеклянную раковину, чтобы не упасть.
Она на секунду зажмурилась и снова открыла глаза.
Из зеркала на нее смотрело собственное лицо, но за спиной маячило еще одно отражение, такое же, как первое. Это второе лицо беззвучно смеялось.
– Кто ты? – едва слышно прошептала Алла.
– Ты сама знаешь! – ответило отражение, и смех перешел в тихие всхлипы. – Ты знаешь! Ты жива, ты выбралась, а я… я так и осталась там!
В глазах у Аллы потемнело, и она без сил сползла на голубой кафельный пол.
– Вот так-то, Лолка, – Леня устало откинулся на спинку стула, – а ты говоришь, что я бездельничаю, баклуши бью.
Ведь тот, кто выстрелил один раз, мог повторить попытку, и уж на этот раз он точно бы не промахнулся!
– Но простреленное стекло – это уже достаточно серьезное доказательство, – оживился Маркиз. – Вы могли предъявить его в полиции, и тогда они уже не смогли бы отмахнуться от вас. Уже не говорю о том, что вы могли поделиться с мужем.
– В том-то и дело. – Она помрачнела. – Я доехала до дома, поставила машину на стоянку, поднялась к себе. Ни о какой ванне и речи не было, я была слишком напугана. В ту минуту я боялась даже утонуть в собственной ванне! Я задернула все занавески и позвонила мужу. Как только он пришел, я бросилась к нему и рассказала обо всем, что произошло.
– Как же он к этому отнесся?
– С недоверием.
Снова мелькнула здравая мысль позвонить Лене, но она подавила ее в зародыше.
