Глава I

Урожайный год

Шестилетние Ги и Йомма не упускали возможности радоваться жизни и благодарили за нее родителей. Верно уточнить, что радость была по части старшего Ги, а благодарность и иные добродетели достались Йомме, как и многие обязанности. Так, например, лекарь, несколько раз их ощупав, заверил, что у принцев один позвоночник, две шеи и, возможно, три почки. В последнем он расписался неуверенно, но зато нисколько не сомневался, что все прочие внутренности у них общие. Потому, когда капризный Ги не желал лечиться, Йомма принимал горькие лекарства и самые невкусные, но полезные отвары. В ранние годы жизни малыш Йомма принимал на себя и вину за проступки брата, но воспитатели быстро приметили, что Ги повелевает большей частью тела, нежели Йомма. Ги владел десницей, на которой насчитывались все пять пальцев, и мог указывать обеим ногам, что делать. В то время как Йомме досталась возможность иногда шевелить левой ступней, и то если брат не противился, и владеть левой короткой рукою всего с тремя пальцами – большим, указательным и средним. Вдобавок природа одарила Йомму странным наростом, похожим на горб, который начинался из-под шеи. Ги и Йомма дожили до своего возраста благодаря усердиям лекарей и, конечно, своему статусу. Другой ребенок с подобным недугом скончался бы еще в младенчестве. Гюста, поначалу желавшая излечить сыновей, привечала кудесников, рассказывающих небылицы о своих чудодейственных навыках и снадобьях, но Оттав разогнал всех шарлатанов. Король был уверен – близнецы останутся такими до конца жизни, и лучше для них самих смириться с реальностью. Ведь тогда Ги научится пить горькие лекарства, а Йомма не будет потакать матери, нарочно выдумывая сны, в которых они с братом якобы разделились и жили, как прочие дети.

Прошлогодняя Покровица стала самым мерзким событием в жизни принцев. Их представили ко двору. Им пять лет, они впервые вышли из женского крыла, где до возраста воспитываются все дети. Поверх удобной сорочки на них надели множество непривычных одежд. Даже лучший портной Эскалота не справился с лекалами, и Ги постоянно возмущался, что ему то рукав тянет, то шов давит на шею. И повсюду ужасно колется: белошвейки расшили одежды жемчугом и бирюзой. Йомма не возмущался, но выразил протест иначе – попросту споткнулся о полы мантии, и оба рухнули на гранитные плиты. Ги больно ударился головой, и впервые Йомма почувствовал их общую боль, хотя только на лбу Ги появился маленький шрам, похожий на звездочку. Он ревел на весь зал, придворные вокруг галдели. Йомма, пятилетний мальчик, понял, что совершил непоправимую ошибку. Вовсе не потому, что Ги теперь обвинял его и дулся, а потому что их матушка королева снова плакала. И вот, спустя год, Йомма узнал от лекаря, что своим поступком разочаровал короля.

– Его Величество расстроен тем, как вы себя показали. Пятилетние дети должны ходить и сидеть ровно, не падая, – объяснял лекарь, разминая левую ногу принцев. – Вам следует делать все гимнастические упражнения, которые я прописал, милорд. Вам обоим.

Он поучительно посмотрел сначала на Йомму, а после – на Ги. Лекарь поджал губы и слегка вжал голову в плечи, отчего его второй подбородок показался еще толще. Он делал так же, когда убеждал королеву, что пудра из крыльев мотыля, мазь из волчьего жира и тазобедренная кость козы, положенная под подушку, ничем не помогут принцам. Йомма тогда смекнул, что никто им, кроме него, Йоммы, не поможет. А Ги все еще злился на брата за роковое падение, делая все назло, даже во время трапезы.

– Фу, опять картофель и яйца! – возмутился Ги и демонстративно отвернулся от тарелки.

И пока никто из свиты не принялся их отчитывать и уговаривать, а после жаловаться королю на плохой аппетит его сыновей, Йомма сказал: «Я все съем».

У них так было с едой: Ги съедал все сладости и выпечку, а Йомма был вынужден поглощать все самое невкусное – то, что оба они не любили, но что обязательно должно было попасть в их общий желудок. После обеда их привели к матери. Гюста к тому моменту раздалась и еле передвигалась, даже за принцами еле поспевала. Подходил срок ее вторых родов. На памяти близнецов она была беременна уже третий раз, но впервые плод дожил до семи месяцев. В ту пору дворцовые сплетни то возвышали Гюсту, которая все же принесет здорового наследника, то низводили ее. По словам повитухи, вновь ожидались близнецы.

– Братики будут, как мы? – спросил Йомма у матери, отчего та погрустнела.

– Никто не знает, каким будет ребенок, пока он не родится.

– Не хочу, чтобы они рождались, – хмурясь, заявил Ги.

Гюста отложила игрушку. Она теребила в руках деревянную расписную возницу.

– Что ты такое говоришь? Чем нас больше, тем мы сильнее. – Она старалась говорить мягче и спрятать страх в голосе за напевными нотами, какие тянут матери, успокаивая малышей.

– Если они будут простыми, ты будешь любить их больше. – Ги еще больше злился и бил кубом – кирпичиком башни – по голове конька. Краска на его ушах, лбу и гриве трескалась и отлетала в сторону вместе со щепками. Он не называл их с Йоммой состояние болезнью: львиную долю телесных страданий забирал себе младший брат, и оттого Ги видел в их положении больше сложностей, чем боли. Потому всех здоровых людей он называл простыми.

– Конечно же, нет, – Гюста погладила сына по светлым пушистым волосам.

– Врешь.

Ухо конька треснуло, и разлом пополз к морде. Йомма потребовал, чтобы Ги остановился. В тот же миг Гюста схватилась одной рукой за низ живота, а другой замахала служанкам. Ее лицо вытянулось. Она разинула рот, готовая исторгнуть крик, но не издала ни звука, чтобы не пугать детей. Лоб покрылся испариной, и вместе с тем послышался звук, с каким выливают прокисший напиток из кубка. Из-под ее подола растекалась лужица.

– Мама! – Йомма заплакал от страха.

Ее увели. Ги бросил лошадь на пол, ровно в мокрое место.

– Это он – наш брат, – сказал он, тыча себе под ноги.

Йомма не отвечал, а только громко плакал. Спустя время на принцев обратили внимание няньки и принялись укачивать. Гюста не навещала детей трое суток. Ее недоношенные младенцы умерли еще во чреве и вышли в мир уже бездыханными, успев заразить тело матери. Она билась в горячке. Тогда Оттав сам пришел к сыновьям. Он неловко возился с ними, без обычной отцовской бравады с подбрасыванием их в воздух и попытками раззадорить на шутливую драку.

– Братья не живые? – опечаленно спросил Йомма.

– Нет, – в тон ему ответил король и легонько потрепал его за затылок. – У вас должны были появиться сестры.

Он передернул плечами, и мокрый от осенней мороси соболиный мех сбросил мерцающие капли. Оттаву тяжело давался разговор, в котором он не находил смысла. Его сыновья молчали. Сам же Оттав хотел и не хотел к Гюсте. Лекари повинились перед ним на рассвете, сообщив, что плод пролежал мертвым в утробе больше суток и заразил тело Гюсты. Над ней кружили лучшие врачеватели, но она умирала. Горестная весть выпорхнула из темных покоев, в котором осел запах крови, ладана и лекарств, и разлетелась по всему дворцу щебетом о скорой смерти королевы. Сплетня летала из угла в угол, и даже тайный сыск не мог выйти на след первого, кто открыл для нее ставни. Да и запозднились королевские ищейки: в дело вступили сваты. Сводники уже начали подбирать королю партию, стыдясь для вида, но не испытывая даже смущения. Оттав только и пытался, что сберечь последние дни Гюсты в покое и любви. Он пришел к ней, чтобы сомнения, вскормленные одиночеством, не сожрали ее скорее заразы. А Гюста выглядела столь предсмертно, что Оттав поначалу не отличил ее лица от мокрой тряпицы на лбу. При виде мужа Гюста шумно выдохнула и тут же расплакалась навзрыд, словно до его появления не позволяла себе слез вовсе. Оттаву стало ее жаль, как и жаль себя. А спустя минуту еще и совесть цапнула его за руку, как оголодавшая собака, – Оттав совсем не подумал о детях. Гюста протянула к нему ладонь, и указательный палец так обвинительно целился в грудь Оттава, что он осел на колени, подхватил ладонь любимой и поцеловал. Ладонь была прохладной и пахла всем тем, чем пахнет комната больного человека, и еще каким‑то странным запахом терпких ягод, заваренных и настоянных. Гюста разлепила потрескавшиеся губы, и одна из ранок закровила. Королева произнесла:

– Отто.

– Я здесь, совсем рядом, – отозвался он.

– Отто, тебе должны были сказать… – Она силилась взглянуть ему в лицо и не отвести взгляд. – Я умираю.

Король подтвердил сдавленным всхлипом, что он знает.

– Отто, у меня есть просьба. Я хочу, чтобы ты поклялся мне на руке Дамы, что сдержишь клятву.

Король подобрался ближе к изголовью кровати. Гюста слабела и задыхалась во время речи. Он гладил ее волосы, успокаивая, а Гюста продолжала:

– Ты снова женишься… Отто, не перебивай меня! Ты женишься, и я тебя за это не сужу. Так верно, и я благословляю. – И тут королева зарыдала от обиды, совсем не сдержав ее в себе, оттого, что Гюсте во цвете лет суждено умирать, а другой – целовать ее Отто. – Не буду давать тебе предсмертных наставлений, ты все знаешь лучше меня. Но прошу… Нет, требую от тебя, Отто, поклянись, что к Ги и Йомме ты будешь всегда относиться как к сыновьям, не так – как к принцам! Отто, поклянись на руке Дамы!

Гюста зашлась не то кашлем, не то стенаниями, но тело ее запрыгало на подушке, как если бы невидимый дух тряс ее за плечи. Пальцы ее ослабли, и, чтобы хоть так выразить свою нужду, Гюста водила ногтями по манжетам и костяшкам Оттава.

– Поклянись! – не унималась она. – Как к принцам! Они твои первенцы!

Король не сомневался, что совершает ошибку, но разве думаешь о далеком будущем, пусть и всего королевства, когда рука Гюсты, его первой и единственной любви, отчаянно ищет, за что зацепиться. Когда и сама Гюста пытается найти способ остаться в жизни и памяти Отто самым верным напоминанием. Как ей отказать?

И Оттав встает, подходит к мраморной статуе Дамы в углу опочивальни. Их покровительница всем видом выражает мудрость и готовность принимать жалобы, дары и клятвы. Оттав преклоняет колено, кладет ладонь на холодное запястье и говорит:

– Я – Оттав, следующий пути твоего дитя – защитника всех добрых людей, клянусь, что буду заботиться о моих и жены Гюсты сыновьях – Ги и Йомме – и относиться к ним, – он тихо кашляет, как если бы у него запершило в горле, – как к принцам.

– К наследникам, – тихо добавляет Гюста, и сложно понять, явилось ли это новым условием или ей просто важно еще раз услышать заверения.

– Как к моим наследникам, – щедро добавляет Оттав и поднимается.

За спиной послышался шумный вздох. Оттав испугался, что вздох стал предсмертным, но Гюста промучилась еще ночь и отошла наутро, когда Оттав уснул рядом, изможденный ночным бдением. Успокаивая короля, Руперт Ферроль раскрыл ему последнюю тайну почившей супруги: она бы умирала медленнее, возможно – победила бы заразу, но вскорости скончалась бы от многих побочных болезней. Королева вовремя прознала, что ей ищут замену. И пока горе не превратилось в привычку, пока смирение не нагнало Оттава, остудив чувства, Гюста ускорила смерть горькими водами – отваром из перетертого остролиста и земляных ягод.

– Так вот чем пахли ее пальцы, – пробормотал король.

Оттав сдержал клятву, Ги и Йомма воспитывались как наследники престола. Но навещал он сыновей редко. Однажды король проболтался Ферролю, что ненавидел их болезнь и уродство прежде всего за то, что природа так над Оттавом посмеялась. «Обыкновенно дети похожи на обоих родителей. И когда один из них умирает, второй любуется лицом ребенка, в нем узнавая и себя, и возлюбленного. Вот говорят, владыка может получить все, что захочет. А мне отказано в том, что достается даже самому нищему крестьянину. Мне отказано в живой памяти о союзе с Гюстой». Страдания Оттава упали на его лицо неподъемным забралом, сквозь которое не смогли пробиться никакие сваты. Он не брал новой жены, пока сам не избыл свой траур. Расплатившись сдержанным обещанием, Оттав перенес еще одну весну и женился на леди Ивонне из Горма.

Одна королева сменила другую, и в том бы не нашлось разницы, если бы не мелочи, которые любили обсуждать сплетники. Например, что король теперь холоден ко всем, что теперь он не ходит играть в крикет, что теперь при дворе дамам велено одеваться скромнее – на два пальца выше вырез декольте и на локоть короче шлейфы, даже на церемониальные празднества, а не только на сезонные пиры. С весенней свадьбы прошло всего ничего, а понесла Ивонна в дороге из Горма в Эскалот, потому по осени уже ходила на сносях и только изредка покидала женское крыло, которое олицетворяло собой жизненный цикл. Больше оно ничего не могло олицетворить: женщины всегда находились в трех состояниях – в ожидании беременности, смерти или детей. Все прочие увлечения и дела только занимали руки, но никак не заполняли жизнь. Покидать крыло не воспрещалось. Точнее, не стояло явного запрета, но праздные выходы в свет могли изрядно подпортить репутацию: чего доброго, леди могла прослыть бездельницей, непоседой или, того хуже, распутницей. Поэтому покидать девичьи стоило по делу или под благовидным предлогом, но ни в коем случае не признавать корысти. Парадоксально, ведь для того, чтобы заиметь что‑то более ценное – власть, влияние и впечатления, – нужно было выходить из женского крыла.

Королева все не могла взять в толк, почему ее, так скоро понесшую, все поздравляют безрадостно. Улыбки натянуты, а взгляды, брошенные на ее округлый живот, – подозрительны. Леди Ивонна носила двойню. И когда повитуха объявила сей прекрасный факт, даже Оттав изменился в лице. Он не просиял – напротив, померк. А когда королева раздобрела, то ей показалось, что супруг и вовсе ее избегает. На вопросы о выборе имен отвечает односложно. Однажды она попросила фрейлину, которая слыла самой болтливой, задержаться. Ивонна спросила:

– Ты не знаешь, в чем причина предвзятости, с которой ко мне относятся?

– Не понимаю вас, Ваше Величество, – ответила фрейлина, зарделась, и стало ясно, что ей до жути хочется разболтать причину.

– Это из-за прошлой королевы? – отважилась спросить Ивонна.

Фрейлина огляделась, с кротким скрипом затворила дверь и подошла ближе к своей леди.

– И да, и нет, – заговорщицки начала она. – Вам ведь еще не представили наследников?

– Нет, мы поженились в Горме. Король приезжал без принцев. А во дворец Эскалота я прибыла уже… – Она улыбнулась и указала на округлый живот. – Да, все так стремительно! Никто ничего мне не рассказывает.

– Нам запрещено, – виновато объяснила дама, но было заметно, что произнеси Ивонна заветные слова, и та тут же все выложит.

– Я никому не скажу, – пообещала Ивонна.

Все так: фрейлина довольно закивала, подхватила королеву под локоть и села с ней на близстоящий сундук.

– Моя дама, у короля Оттава всегда рождаются только близнецы. Лекари объясняют, что такое его семя… Простите, я болтаю лишнее!

– Ничего. Продолжай, я должна узнать больше о моем супруге. – Ивонна успокоила ее, погладив по рукаву.

– Его первенцы – не совсем обычные дети. Когда покойная королева Гюста, призри ее Дама, понесла второй раз, девочки родились мертвыми. И… это слухи, но они тоже вышли не совсем обычными.

– Ты совсем меня запутала. Как это «не совсем обычными»? – допытывалась Ивонна.

Фрейлина вытянула шею, словно пыталась взглянуть сквозь дверь, но, не имея такого дара, просто склонилась к уху Ивонны и прошептала:

– Они все рождаются с одним телом.

Ивонна посмотрела на нее с удивлением, а потом рассмеялась.

– Ты шутишь? Как можно родиться двум людям с одним телом?

Прежде чем фрейлина сумела дать ответ, послышались шаги, и их разговор прервался так неловко, как срывается тайное свидание любовников. Но в тот день речь фрейлины заронила зерно сомнений в голову Ивонны. Несколько дней оно росло, пускало корни, и этот сорняк вытеснял весь прочий цвет ее былой радости. От покоев принцев Ивонну отделяли пара коридоров и лестница – они жили в башне женского крыла, как и положено, пока не станут юношами. Ивонна желала сама все увидеть, вырвать тот сорняк и не мучиться. «В конце концов, никто не запрещал мне ходить по крылу и навещать принцев, – успокаивала она себя. – Я теперь их мачеха и королева, мы обязаны познакомиться». В один из дней, когда Оттав и добрая часть двора отбыли на охоту, Ивонна собралась. Она надела светлое платье, взяла несколько игрушек в подарок и у порога пробормотала себе под нос: «Я смогу заменить им мать. Я буду любить их, и принцы полюбят меня». Она улыбнулась и, влекомая любопытством, постучала в дверь. Никто не открыл. Потоптавшись у запертых дверей, Ивонна спустилась и на ступенях встретила прислугу. Та отскочила в сторону, несмотря на корзину чистого белья, и присела в поклоне.

– Принцы тоже уехали на охоту? – спросила ее Ивонна.

– Нет, Ваше Величество, прогуливаются по замку.

– Я бы хотела их навестить.

Прислуга виновато пожала плечами:

– Приказа не было, моя дама.

– Теперь есть, – уверенно произнесла Ивонна. – Приказываю я.

– Слушаюсь, – поклонилась прислужница. – Их привести к вам, моя дама?

– Не стоит, – отмахнулась королева, довольная полученным ответом. – Пошли за мной, когда вернутся, а я сама их навещу!

Ивонна сбежала вниз по лестнице, слишком резво для женщины в тягости и королевских платьях. По коридору навстречу ей шли няньки и двое детей. Или один? Леди Ивонна прищурилась и остановилась. Заметив королеву, прислужницы сгрудились вокруг детей и даже попытались увести их, но Ивонна окликнула:

– Подождите, я пришла к принцам!

Мгновения замешательства и неуместной, невнятной возни. Маленькие руки раздвинули юбки перед собой, как гардины, из-за них показалась голова.

– Добрый день, Ваше Высочество! – Королева говорила громко, чтобы докричаться до малыша.

Она улыбалась и шагала навстречу детям. Ивонна помахала рукой из стороны в сторону, словно разгоняла рой мошек:

– Девушки, разойдитесь! Дайте же нам познакомиться! – Она остановилась на почтительном расстоянии, чтобы не показаться детям настырной. – Вы, должно быть, Ги. Я угадала?

Мальчик молчал и разглядывал незнакомку.

– Меня зовут леди Ивонна. – Она сначала чуть наклонилась, чтобы разглядеть лицо мальчика, но живот мешался. Поэтому она вытянула вперед корзинку с игрушками.

– Кто вы? – недружелюбно спросил принц.

– Королева и, очевидно, ваша мачеха. Ну же, не бойтесь, я жажду с вами подружиться!

Няня что‑то бормотала, а из-за юбок послышался голосок второго принца. И тогда Ги сделал шаг. Вышли оба. Королева уронила корзину и всякую приветливость со своего лица. Игрушки с грохотом покатились по каменному полу. Королева закрыла рот ладонями, чтобы хоть немного скрыть очевидное удивление. Одна голова смотрела на нее растерянно и едва не плача. Вторая – посмеивалась. Ивонна шумно выдохнула и взяла себя в руки.

– Я говорил, Йомма, она нас испугается, – дерзнул Ги.

Йомма все же захныкал. Подоспевшая няня подхватила их на руки и поторопилась пройти мимо королевы, но та остановила ее, ухватив за локоть.

– Я вовсе не испугалась, – поправила Ги Ивонна. – Я все еще хочу познакомиться.

Ги посмотрел на нее зло и по-взрослому. Ивонне почудилось, что мальчик старше на много лет, будто он видел больше лишений и несчастий, чем она сама.

– Учитесь нас различать, мачеха: я – Ги, а Йомма вечно распускает сопли. Или извиняется. От меня вы такого не дождетесь.

Она оторопела от его слов, потому ее молчание няни сочли за окончание неловкой аудиенции. Принцев унесли. А вечером королева допросила фрейлину, и знание о прошлом короля стало для нее роковым. Теперь она очень боялась за своих еще не рожденных детей, но в то же время сердце Ивонны разрывалось от жалости к принцам – она дважды собиралась снова их навестить и исправить первое впечатление о себе. Но ее неуверенность в материнских умениях останавливала королеву на пороге ее покоев. На третий раз с этим справился Руперт Ферроль. Он сказал: «Повремените, Ваше Величество. В вашем положении не следует смотреть на… что‑то или кого‑то недостаточно пригожего. Иначе и ваши дети получатся изуродованными». Ивонна ужаснулась и спросила, не навредила ли ее близнецам встреча с принцами.

– Мы все будем молить Даму, чтобы не навредила, Ваше Величество, – ответил Ферроль, поклонился и покинул ее.

Потому, едва подошел родильный срок, королева повелела закрыть ее покои, впустить внутрь только самых красивых девушек, а вокруг поставить горшки с розами. До того она несколько месяцев проходила под вуалью и поднимала ее, только когда фрейлина заверяла, что мир вокруг достаточно прекрасен, чтобы предстать взору Ивонны. В своих поисках причины очевидной закономерности – рождения у Оттава близнецов – она написала в Горм фее-покровительнице, какие бывали у знатных леди. И та поведала, что ее народ проклял династию Эскалота за то, что король Гутти I, отец Оттава, изгнал фей из страны и те вынуждены были бежать в Гормовы земли. «Королевский род обречен двоиться, а короли, плодя наследников, будут плодить и смуту. Междоусобицы прекратятся, когда один из королей смирит гордыню и не станет продолжать свою ветвь», – написала фея-покровительница. И теперь Ивонна полнилась не только детьми во чреве, но и дурными приметами в помыслах.

– Ты!.. – королева ткнула пальцем в худую прислужницу, у которой верхний ряд желтых зубов выпирал настолько, что она почти не закрывала рот. – Выйди! Не стой здесь!

– Ваше Величество, прошу, оставьте ее, – уговаривала повитуха, растирая роженице поясницу. – У нее узкие руки и запястья. Если потребуется повернуть детей…

– Я велела выйти! – прикрикнула Ивонна, уже красная от потуг.

Повитуха кивнула головой в сторону коридора, но прошептала: «Стой у входа»; прислужница выбежала, не прикрыв дверь. Переживания королевы оказались напрасными: еще солнце не клонилось к закату, а она уже держала на руках двух кричащих младенцев – здоровых и теплых. Оттав воспринял новость как весть о чуде и поторопился сам в нем увериться.

– Можно мне взять их? – не веря увиденному, спросил король у повитухи.

– Ваше Величество, придержите головку, вот, – она поправила уголок пеленки. – Ваша прелестная дочь!

– Красавица! – восхищался и сдерживал слезы Оттав.

– И очень смелая, – гордилась повитуха. – Вышла первой!

– Второй, – поправила королева. – Ты все напутала. Девочка родилась второй.

На миг повитуха растерялась, но тут же закивала и подтвердила: «Все верно говорите, моя дама. Старая моя голова виной теперешней путанице!» Она забрала малышку, и король потянулся ко второму свертку.

– Мой сын! – воскликнул король, приняв его из объятий супруги.

– А я могу посмотреть? – послышался голос позади, и все разом обернулись к стоящим в центре комнаты Ги и Йомме.

Ивонна прекратила улыбаться. А Оттав присел на край кровати, баюкая младенца, и ответил: «Конечно. Идите сюда». Принцы поторопились к новорожденному. Три головы – отцовская в широкополом берете с пером и две поменьше – склонились над ребенком. И тогда он зарыдал так истошно, что королева не выдержала.

– Стоит ли пугать их?

– Мы напугали брата? – спросил Йомма.

Прислужницы отвели принцев за руку подальше, но из покоев не выпроводили.

– Мы назовем их Озанна, – нарек король и поцеловал сына в лоб, а потом снова обменялся младенцами с повитухой, – и Ода.

Девочка вела себя спокойнее, но проявляла изрядное любопытство: ее ноздри шевелились, принцесса силилась унюхать окружающие запахи и высвободить ручонку, чтобы ухватить отца за бороду. Когда Оттав вдоволь нарадовался, он попрощался и на выходе потрепал Ги по волосам.

– А можно еще посмотреть? – снова спросил Ги.

Ивонна замялась, не находя ответа. Чувство более чистое победило страхи, и она ответила: «Да, только не шумите, и я вас познакомлю». Стоило ей смириться с мыслью, что теперь она мать четырех детей, таких разных, что глаза ее разбегаются по их лицам, как в дверях кто‑то прокашлялся. Она подняла взгляд на Ферроля.

– Ваше Величество, примите мои поздравления! Но не стоит… – Он растянул губы в кривой, виноватой улыбке. – Ваше молоко может испортиться. Да и другие последствия… страшат не меньше.

Руки ее невольно прижали принцессу к груди.

– Ваши Высочества, я бы хотела отдохнуть. Мы позже еще увидимся.

Принцы попрощались, но маленький Ги уже знал и в том заверял брата: королева никогда не будет с ними играть.

Глава II

Младшая ветвь

Четверо детей короля Оттава I окружили его постель. От балдахина и простыней дурно пахло не только по той причине, что отец мучился от тяжелых ран, но и потому что на подушках с ним лежала леди-собака короля – черная борзая, тощая, поджарая, с длинными лапами и густой шерстью. Оттав любил ее больше прочих псов и премногих людей, даже даровал ей статус придворной. Король умирал, и каждый во дворце знал об этом. Неудачное падение в медвежью яму на охоте и последующее промедление с оказанием помощи уложили его на смертном одре. По скорбной причине королева Ивонна все чаще проводила время с двором и все реже с супругом. Вот Оттав сипит и шлепает ладонью по перинам, призывая секретаря зачитать его волю наследникам.

– Ваши Высочества наследный принц Ги, принц Йомма, принц Озанна и принцесса Ода, с позволения Его Величества декларирую! – Секретарь говорил, а Оттав хрипел от боли, отчего леди-собака короля лаяла, но повелеть ей молчать в присутствии хозяина не нашлось смельчаков. Секретарь повысил тон. – Принимая во внимание хартию о престолонаследии и клятву, данную Его Величеством Оттавом I, право наследования трона священного королевства Эскалот было и сохраняется за принцем Ги. Ввиду непреодолимых обстоятельств принц Йомма сохраняет за собой титул герцога Норлендского с правом управления феодом из столицы или же иных земель, в которых будет находиться его старший брат, а также неотчуждаемый статус камергера Его Величества.

После этих слов Ги и Йомма единодушно поклонились отцу. Тот выдавил горестную улыбку и повелел продолжать читать завещание.

– Принц Озанна сохраняет за собой титул графа Валейского с правом владения после становления рыцарем. По предписанию Его Величества и предварительной договоренности принцу Озанне надлежит пройти службу у короля Годелева. До акколады принцу Озанне назначается содержание из подохода его земель в Вале.

Секретарь звучно перевернул лист, – плотный провощенный пергамент хрустел, как старческие кости. Озанна смиренно кивнул, повел уголком губ и взглянул на сестру. Все четверо знали свою участь давно, но протокол предписывал им стоять над отцом, которого терзал «сердечный» кашель, и вместо слов прощания слушать гласную речь секретаря. Озанна не сомневался, что умудренный отец многое предусмотрел. Ги не любил всех членов семьи, и чем дальше они будут от него, когда корона опустится на голову первенца, тем спокойнее им проживется. Посочувствовать можно только Йомме, которому и деться некуда от братца. Озанна же не жалел, что уедет в Горм с сестрой и матушкой. Судьба Оды тоже предрешилась еще в ее младенчестве. Когда принцесса лежала в колыбели, в Эскалот прибыл Годелев, слишком молодой для короля, потому Оттав договаривался о браке с регентом. Годелеву тогда едва ли исполнилось восемь лет, он был немногим старше Ги и Йоммы.

– Принцесса Ода, обещанная королю Годелеву в жены, в качестве приданого получает все оговоренные в брачном контракте земли и имущество.

– Ода, – через силу позвал Оттав.

Не дожидаясь распоряжений, которые тяжело давались отцу, Ода приблизилась. Оттав потянулся к ее ладони и переплел пальцы.

– Рука самой Дамы! – восхищенно выдохнул он.

Глядя на то, как отец силится произнести важные для него слова, Ода расплакалась. Она всегда плакала так стеснительно, впрочем, как и смеялась или иначе выражала эмоции. Она прикрывалась рукавами, веерами или попросту отворачивалась. У принцессы не выросли брови, а на лбу и висках было так мало тонких светлых волос, что ее лоб казался неестественно высоким. Ода стеснялась своей особенности, потому Ивонна ввела в моду энены – каркасные колпаки, похожие на башни, которые иные модницы стали покрывать тонким платком. Она надеялась так спрятать скудость волос у лица Оды, но едва принцесса вышла ко двору в семь лет, как придворные дамы стали выбривать свои брови и виски в попытках походить на принцессу. Однако даже всеобщий восторг не добавил Оде уверенности, она все еще прятала лицо, когда на нем оживали эмоции. Сейчас отец просил ее повернуться и взглянуть на него. Ивонна одарила детей пронзительными голубыми глазами, Оттав любил этот цвет.

– И такое светлое лицо! – произнес он и онемел.

Дух вышел из его тела, а рука отяжелела и упала на кровать. Ода тихонько завыла, Озанна бросился к ней. Леди-собака короля, почуяв перемену в теле хозяина, завертелась на кровати, сминая простыни, и принялась лизать нос и щеки Оттава.

– Фу, фу, – осторожно попытался отогнать ее секретарь.

– Прочь, – рявкнул Озанна, отпихнув одной рукой борзую.

Другой он обнимал сестру, содрогающуюся от плача.

Пока секретарь суетился, кланяясь не то покойнику, не то неделимым близнецам, Ода, Озанна и преданная борзая скорбели о потере. За дверями послышался секретарский крик о том, что король умер. Ги и Йомма подошли к ложу, Ги потянулся к руке, которую совсем недавно сжимала их сестра. Он не без возни снял перстень.

– Когда король стоит, прочим сидеть не положено.

Озанна поднял на него глаза, полные удивления, а Ода зашлась новыми стенаниями. Однако Озанна знал, что в голову Ги может взбрести любая глупость и что царство его будет ужасным. За мгновение Озанна смирил гнев и мысленно проложил дорогу от нынешнего места до гормова двора. Потому он встал сам и осторожно потянул за собой сестру. Они оба поклонились, замерли так, подобно статуям, и ожили, только когда Ги и Йомма вышли из покоев и в коридорах послышались возгласы преклоняющихся поданных.

– Я таковою кротостью предаю самого себя, – отрешенно произнес Озанна.

И Ода чувствовала, как хватка его слабеет, он отпускает ее, чтобы броситься вслед братьям и совершить поступок, который всех погубит. Принцесса вцепилась в буфы на его рукавах и запричитала:

– Нет, нет, нет, не вздумай потакать дурным мыслям! Надо найти матушку и поскорее отправиться в дорогу. Наша судьба не здесь – в Горме!

– Я сдержан только обещанием доставить тебя Годелеву, а в остальном отец ошибся и сам ошибку сознавал, оттого и мучился перед смертью.

– Почти его память, исполнив предсмертную волю, – прошептала Ода, когда в дверь беспардонно ворвался Руперт Ферроль.

Он второпях поклонился и сообщил, что их высочеств ждут в тронном зале на оглашении.

– Мы слышали завещание отца первыми.

– Их Величество ждут присяги, – настоятельно сказал Ферроль.

– Вы запутались в числах, Руперт, – безрадостно пошутил Озанна.

Когда они шли по коридорам, Озанна дознавался, где их мать.

– Вдовствующая королева горюет, ее не видели с утра, – не очень уверенно ответил Ферроль.

От башен их отделяло сопровождение из двух стражников, присоединившихся к ним на выходе в галерею. Озанна сжал руку Оды, они шагали слишком торопливо.

– Почему знамена не приспущены? – заметил Озанна.

– Приказ может отдать лишь король, – бросил Ферроль, даже не повернув головы.

Именно он шел впереди и задавал темп. Озанна притянул к себе Оду и прошипел:

– Падай, будто тебе дурно.

Ода безмолвно подняла на него широко распахнутые глаза. Озанна подхватил ее под локоть и повел, словно сестра хромала. Когда они немного отстали от Ферроля, а конвой их не нагнал, Озанна объяснил:

– Едва зайдем в зал, назад дороги не будет. Сама уверена, что и Ги почтителен к воле отца?

Без возражений Ода стала охать и оседать на пол.

– Руперт! Принцесса…

Ферроль обернулся и увидел, как Озанна подхватывает сестру на руки. К ним сбежались зеваки со своими веерами, платками и советами. Суматоха вокруг забурлила, и Ферролю ничего не осталось, как проявить заботу о принцессе и отправиться за лекарем.

– Озанна, не оставляй меня! – доигрывала Ода, пока брат нес ее в покои, сопровождаемый половиной двора, которую чуть ли не силой выгнали обратно к тронной зале.

Когда лекарь покидал их, конвой осматривал все оставленные им сосуды и мешочки, не больно дотошно. Только стражники вышли, принцесса приоткрыла глаза.

– Озанна, – тихо, как шелест ветра, позвала она.

Ода что‑то достала изо рта, и брат разглядел сверток пергамента. Принцесса развернула его и воскликнула: «От матушки!» Они оба прочли: «Озанна, Ода, мужайтесь! Еще с ночи меня заперли в башне Ветра и не выпускают. Мне даже отказано в последней встрече с супругом. Ферроль задумал ужасное – он долго настаивал на статусе регента для себя, но Оттав заявил, что Ги в нем не нуждается. И все же каждый из нас знает: ГиЙомма бесплодны, а век их краток. Они уже прожили дольше, чем обещали им лекари. Ферролю не нужен законный наследник, ему нужна смута. В ней нет места браку Оды с Годелевом и живому Озанне. Ниже малый список верных нам людей. Как улучите шанс, бегите и в нужде обращайтесь к ним! Призри вас Дама, я люблю вас всем сердцем и надеюсь на встречу!

Лекарь Джошуа, конюх Фред, брат Джонат из Белого Сердца».

Сложив бумагу, Озанна сунул ее себе в кошель.

– Не опасно ли ее хранить? – спросила Ода.

– Отныне все для нас опасно, родная. Но я не сожгу письмо матери, которую могу и не увидеть…

– Что ты такое говоришь? – ужаснулась она, прикрыв рот ладонями.

Озанна указал на сундук с лекарствами, которые оставил Джошуа. «Что там?» И пока Ода перебирала содержимое и нюхала склянки, Озанна поспешно стал собираться.

– Это все разные средства… – протянула Ода, изучая мешочек с травами и редкие подписи. – От ожогов какая‑то мазь, от отравлений толченый уголь, чтобы стошнило, от бессонницы травы…

– Собрал нам в дорогу, благослови его Дама, – оценил Озанна. – Давай, Ода, не сиди, бери свои драгоценности, какие найдешь. У тебя есть платья попроще? И потеплее?

Пока Ода пыталась сама переодеться, что давалось ей с трудом, Озанна сворачивал все нужное, что они отыскали в девичьей, в узлы из простыней.

– Что это? Мы не возьмем его с собой! – возмутился Озанна и забрал свадебное платье из рук сестры.

Ода покорно отпустила ткань облачного цвета и только грустно проводила ее взглядом.

– Какой он меня встретит? – Она печально отряхнула складки дорожного платья, простого и теплого, как велел Озанна.

– Красивой и очень смелой, если мы доберемся, – приободрил ее брат.

Судя по крикам и всеобщей сумятице, Ги учудил в тронном зале что‑то непотребное, оттого Озанна вывел сестру в конюшни без препятствий. Фред встретил их возле телеги с мулом, которую смог вывести из замка, и снабдил едой на один завтрак. Светало, и от утреннего холода Ода стучала зубами. Наконец телега тронулась. Озанна осторожно откинул край мешковины.

– Не пугайтесь, Ваше Высочество! – послышался мужской голос, и человек, погонявший мула, обернулся к телеге. – Я – брат Джонат. Я здесь затем, чтобы доставить вас к храму.

Добрались быстро. Собор строили на окраине, но дорогу к нему уже вымостили. Солнце взошло, и принц мог разглядеть стены, строительные леса и множество камней вокруг. Он помог Оде спуститься с телеги.

– Поторопитесь, Ваши Высочества, пока рабочие не пришли. Нам нужно укрыть вас в достроенной часовне. Туда никому, окромя меня, хода нет!

В часовне было холодно, поэтому близнецы грелись друг о друга, накинув на головы плащ и согревая дыханием воздух под ним. Брат Джонат объяснил, что их высочеств уже хватились и ищут по всей столице.

– Не успокоятся, пока не найдут, но после коронации ослабят хватку. Сейчас весь город в оцеплении, – сокрушался Джонат, разливая похлебку по тарелкам. – Потом, глядишь, поутихнут, и мы вас справим подальше. Отправитесь в Шевальон, а там до Вале пару недель пути. В ваших землях найдутся вассалы, которые сопроводят вас в Горм.

Озанна молча ел, но Оде кусок в горло не лез, в такое смятение она впала. Священник выглядел старше своих лет, потому казался ей знающим человеком.

– Брат Джонат, кем нам представляться? Как идти или ехать? Как скрыть нашу схожесть и мою особенность? Мы ведь…

«Ничего не знаем», – хотела сказать она.

– Не тревожьтесь, моя дама, я все предусмотрел. – Он довольно помахал пальцем. – Вы представитесь послушницей, которая готовится встать на путь служения Даме. Для такого обычно велят отправиться в паломничество.

– В Горм? – предположила Ода.

– Слишком заметно, – отверг ее идею Озанна. – Как и Вале. Есть какой‑то храм, близкий к границе?

– Такой имеется, я вам напишу письмо от Ордена Белого Сердца тамошней настоятельнице. Оно послужит вам дорожной грамотой, однако в сам храм не ходите.

– А Озанна? – спросила Ода.

– Принц представится братом Ордена, обремененным оружием, – научал Джонат. – До коронации всего ничего, мне надо вас посвятить, скажем так, во все тонкости…

– Чтобы никто не узнал истинную суть? – уточнила Ода.

– Никогда не упоминайте истину, моя дама. Сие ересь.

За те дни, что близнецы провели в часовне, их дважды пытались в ней искать, но первый раз брат Джонат прогнал людей Ферроля. На второй раз явились гвардейцы. Священник возмущенно кряхтел, поднимаясь впереди них по лестнице, потому Озанна успел спрятать Оду в тайник под крышей и залезть следом. Брат Джонат усердно обучал их и настоял, чтобы в дни до побега Озанна помогал рабочим таскать камни.

– Не сочтите за дерзость, мой принц, но ваши руки нежнее и белее, чем у молодой белошвейки. Никто вам не поверит, если представитесь братом-защитником. Уж не хористом же вы были, право слово! Ступайте-ка на каменоломню. Там все работают в масках – белый камень до обжига крошится и пылит так, что задохнуться можно. Беды не случится, никто вас не узнает. А вы хоть немного мозолей заимеете – не все ж вам в перчатки прятаться.

Вечерами он приходил в часовню, где Ода неустанно изучала принесенные часословы и жития. В один из дней Озанна припозднился, вошел в часовню, размотал маску и бурлет, откашлялся и умылся. Ночной ветер обдал мокрую кожу, и он, ежась, сунулся под плащ. Ода запротестовала.

– Да в чем дело?

– Ты воняешь, как конь! Даже хуже! Коней моют и вычесывают! – Ода зажала нос пальцами.

Озанна смешливо закатил глаза:

– Не могу же я пойти к реке помыться? Проще сразу к Ги с повинной. Но так и знай, моим предсмертным желанием станет горячая ванна и добрый кусок говядины. У меня на злосчастные камни уходит больше сил, чем способна дать местная жижа.

– Я не прошу… Ладно. Не обнимай меня!

Озанна возмущался, но понимал, почему их порции становились все меньше и безвкуснее, и был благодарен священнику за науку – тот учил изнеженных сытостью близнецов голодать. Сосущее чувство теперь всегда сидело под ложечкой. Вот и Озанна ослаб, сдал в весе. Сила в его руках и лишнее мясо на костях тоже выдавали в нем дворянина. За половину месяца он осунулся и наконец стал походить на того, кем условился представляться.

Ода показала себя не менее прилежной в подготовке. Когда брат Джонат экзаменовал ее, Озанна слушал – ему тоже следовало знать священное слово.

– Дама, которой не нужно иного определения, кроме звания ее, почитается великой святой, – наизусть пересказывала принцесса. – Дама произвела на свет первых людей: первенца-защитника, и искателя, и убийцу, и мученика. С тех пор каждый человек для себя сам решает, кому из Ее отроков будет служить своими поступками. Однако же все молитвы первого канона обращены к Даме, которая всяко рассудит и направит.

Ода умолкла, вспоминая, что следует говорить дальше.

– Жены, – подсказал Джонат.

– Да, – кивнула Ода. – Дама родила сыновьям сестер. И только когда появились в мире жены, каждый из братьев проявил себя тем, кем задуман был. Убийца напал на мученика, которого дважды защитил первенец, но на третий раз свершилось злодеяние.

– А искатель? – направил священник.

– А искатель оказался сестрою, по силе равной Даме…

– Нет, ересь, – прервал ее Джонат. – Вы все перепутали, принцесса. Глагольте по канону.

Ода смутилась от совершенной ошибки, ее глаза бегали по стенам в поисках подсказок. Она вообще не предполагала, откуда в ее памяти нашлось место еретическим учениям.

– Искатель отказался от жены и ушел, тем самым приняв аскезу и обет безбрачия, чтобы служить только родительнице своей, – договорил за нее Джонат почти по слогам, чтобы она иногда могла в унисон с ним произносить то, что вспоминала. – Правильно, моя дама. У вас превосходно получается. Будьте в себе уверены.

Скромный ужин Озанны уже рухнул в его желудок, который все еще требовательно урчал, не насытившись. Сам же принц тихонько скреб ложкой по дну пустой тарелки и наконец спросил:

– А какова история в ереси?

– Почто вам это знать, Ваше Высочество? – буркнул Джонат.

– Мы так долго готовимся и учим легенду о новых нас, но священнослужителю должно знать ересь, чтобы отличить ее от канона.

Брат Джонат взглянул на него с нескрываемым осуждением.

– Вот ведь, – он выдохнул и начал рассказ. – Всякая ересь губительна для неокрепшего ума, а то, что я сейчас, побоясь, поведаю, вовсе исток всякой ереси. Но так и быть, пусть то буду я, а не какой‑то попутный пустомеля или, того хуже, гормовы дворяне… Ладно. Ваш дед слыл верным защитником Дамы, он изгнал из Эскалота народ, который насаждал противоканонное знание.

– Фей, – подсказал Озанна, за что получил в ответ строгий взгляд Джоната.

– Все так, мой принц. Они плодят эту ересь, потому что ею оправдывают деяния противоестественные.

– Магию? – тут уже вмешалась Ода.

– Моя дама, вот вам к чему сии глупости? Что ж, раз я уже взялся… Согласно их учению, искатель изначально родился дочерью, и по женской ветви она унаследовала от Дамы все ее чудесные умения, которые теперь феи называют дарами, а себя одаренными. Чушь! Кхм. Но так как жен, кроме нее, еще в мире не было, братья не различили в ней иную природу. Дама породила еще двух младших сестер, ибо зрила она, что ровно столько пригодится. С их появлением стало понятно, что искатель больше похож на них, чем на братьев. Однако первая женщина, повторюсь, согласно кощунственной ереси, была во многом сильнее и прекраснее, потому каждый брат пожелал взять ее в жены. Из-за нее свершилось первое убийство – каждый из трех братьев выбрал путь. И только после ее побега убийца и защитник примирились и взяли в жены младших сестер, которые ее невзлюбили, ведь она поселила в их душах зависть. Говорят, что род фей происходит от нее, потому они вечно и желанны, и гонимы, и вынуждены скрывать свою натуру.

– Так вот кого Ферроль называл «Первая после Дамы», – задумчиво протянул Озанна.

– Ох, а я и не удивлен, что этот подлец Ферроль – еретик! Простите, мой принц.

Озанна подал знак, что не оскорблен выпадом и полностью согласен.

– Если род фей идет от старшей сестры, то как она смогла произвести на свет дитя? Младенца разве возможно сделать, ну, без мужчины? – наивно расспрашивала Ода.

Брат Джонат замер и даже забыл дышать. Он выбирал между непристойным и кощунственным ответом, а потом и вовсе отказался:

– Нет! Нет. Довольно, моя дама! Я не посмею с вами обсуждать эдакое надругательство над природой человеческой.

– Вопрос‑то резонный, – заметил Озанна, почесав подбородок. – Мне тоже интересно. Не осуждайте нас, брат Джонат. В Горме множество фей, и все как один не любят нашего дедушку. Может, дадите нам знание, которое авось пригодится?

Поторговавшись с собою, священник ответил:

– По легенде, она родила не одно дитя, а разрослась буйной кроной, подобно древу, – и каждой ветви передала по одному дару. А понесла она своих детей от мученика.

– Так его же убили, – не понял Озанна.

Брату Джонату, судя по выражению лица, с превеликим трудом давалась эта нелегкая беседа:

– Она его оживила.

– Что?! – хором спросили близнецы.

– Это был первый дар, который она использовала после побега. До того ей все давалось легко под взором Дамы, но вдали от матери ей, как говорят, пришлось искать магию в себе и в мире.

– Она поэтому зовется искателем? – спросила Ода.

– И как же ей это удалось? – вмешался Озанна.

– Хватит! Мой принц, моя дама, поберегите чистоту душ, она вам пригодится в походе. Наша добрая Матерь мира всея призрит кротких. На что вам сие лжеучение? Полно, говорю, полно.

Тот бурный вечер стал последним в часовне. Брат Джонат принес их дорожную одежду – новую личину – и большие ржавые ножницы. Ода все переживала, что ее особенность выдаст их обоих, но священник заверил принцессу в том, что девицы по всему королевству подражают ее образу.

– Что, конечно, греховно. Ведь Дама для того и задумала нас различными, чтобы мы не уподоблялись, – проповедовал он напоследок. – Но ваша красота воспета поэтами в трех королевствах, и веяние, я сам видел, дошло уж до купеческих дочерей. Представьте себе: выщипывают брови подчистую, волосы так высветлят, чтобы лоб казался, что ваш, столь же высоким. Мы сейчас накроем вас платом послушницы, а к бровям, а точнее их полному отсутствию, все привыкли.

– Чуднó как‑то, – пробормотала Ода. – Мне так неловко быть собою и себя таковую показывать.

– Вы любимы Эскалотом, моя дама, – тепло говорил Джонат. – И если бы не страх заговора, могли бы открыто обратиться за помощью. Вас зовут Восторгающей Принцессой.

– Она знает, – сказал Озанна. – Тот странствующий жонглер на состязании поэтов клялся, что баллада «Моя дама, приводящая в восторг» посвящена Оде. Она тогда сидела красная, будто ее свеклой натерли.

– Надо мной все смеялись…

– Над тобой никто не смеялся, – возразил Озанна. – Твои хохотушки подтрунивали над жонглером. Бедняга ждал одобрения, а ты его и словом не одарила.

– Я не подумала.

– Да пес с ним. Не прячь в дороге лицо с особым рвением, иначе будет подозрительно.

Ножницы предназначались для шевелюры принца. В детстве оба они, Ода и Озанна, ходили золотоволосыми. С возрастом локоны Оды стали еще светлее и тоньше, как пух, а Озанна потемнел и по придворной моде отрастил вьющиеся кудри ниже плеч. Теперь его густой русый волос уменьшал их сходство, что было хорошо, но делал его почти отражением молодого Оттава I, отчеканенного на монетах и написанного на множестве портретов. И вот это было плохо.

Священник лязгнул ножницами.

– Мой принц, вас надобно сделать братом-защитником, извольте подставить ваше высокородное чело, – весело позвал Джонат, похлопав по табурету.

– Ох, настала моя пора капризничать и сокрушаться о внешности, да, Ода? – Озанна задорно ей подмигнул и проследовал к табурету. – Потрудитесь постричь меня пристойно.

– Я не цирюльник, но простому ремеслу обучен, мой принц, – хохотнул брат Джонат и, чтобы сделать линию среза ровной, надел на голову Озанны горшок.

На следующий день ожидалась коронация Ги. Лучшее время для побега близнецов, пока столица будет куролесить в гуляниях. Засветло люди начали собираться близ центральной площади, а к обеду там уже шумела толпа. В часовню ворвался переполошенный брат Джонат. Он прикрикнул:

– Резво, резво, собирайтесь!

– Что стряслось? Я полагал, мы не выступим до темноты, – растерянно ответил Озанна.

– Ваш брат пожелал короноваться в соборе! – бушевал священник.

– Без крыши? Разве позволено? – спросила Ода.

– А кто ему запретит? – с сожалением произнес Джонат. – Моя дама, поторопитесь, прошу! Вот-вот могут явиться гвардейцы.

– Нам сейчас не покинуть город. – Уже и Озанна стал заметно переживать. – Покуда ГиЙомма не окажутся во дворце в безопасности, на каждом углу найдется по стражнику.

– Верно, верно говорите, – согласился Джонат и нервно закивал. – Переждете в толпе, а потом с нею же покинете город. Не уходите первыми, но и не задерживайтесь.

– Озанна, я боюсь, – сказала Ода.

– Не стоит, Ода. – Он отложил сборы и поспешил обнять сестру. – Брат Джонат мудро рассудил. Среди ротозеев легче потеряться и улизнуть.

Ода подняла глаза, от страха ее зрачки расширились, почти скрывая черным зевом синеву глаз. Но Озанна держал ее за руку, выводя из часовни, и всю дорогу не отпускал. Ги не заставил себя долго ждать. За ним верхом и пешком следовал весь двор. Озанна тянул шею, выглядывая мать.

– Спрячься, не усердствуй! – одернула его Ода.

Они цеплялись друг за друга, словно были неделимыми близнецами, как Ги и Йомма. Когда те проходили мимо, Озанна и Ода склонились. Церемония длилась долго, но простолюдинов и близко к собору не пустили. В недостроенной арке на ступенях показался Ги в короне, и все вновь опустили головы, даже Йомма. Ги что‑то говорил, но Озанна и Ода его не слышали, так далеко стояли. Впрочем, весть не задержалась на пороге собора, крикливые глашатаи понесли ее в народ. Наконец один из них дошел до переулка, где стояли, потупив взор, принц с принцессой.

– Именем короля Ги I, Дама его охрани! Слушайте, все слушайте волю Его Величества Ги! – горланил глашатай. – В ночь смерти покойного короля Оттава I пропала без вести принцесса Ода, любимая сестра нашего государя. По словам свидетелей, ее вероломно похитил изменник Озанна, ныне лишенный всех титулов и доходов. Сей предатель, пожелавший учинить смуту во время траура, объявлен врагом короны, и за него, живого или мертвого, назначена награда, исчислимая его бывшими землями в Вале.

Озанна даже среди ропота и общего негодования услышал, как шумно всхлипнула Ода. Она уткнулась носом в его плечо, а он попросил ее:

– Тише, тише.

Но глашатай продолжил с большим старанием, чтобы пересилить гвалт:

– В честь коронации Его Величество Ги I дарует помилование каждому осужденному, который поклянется, что не будет знать другого дела, кроме поисков изменника Озанны! А с благородных людей в отношении сего предателя сняты оковы рыцарства!

– Слышишь? – тихо хныкнула Ода, вцепившись в его балахон.

Но Озанна только крепче сжал ее ладонь. Он вытянулся, как тетива, которая вот-вот сорвется и выпустит остроту:

– Как же он меня боится.

– Ги?

– Ферроль, – шепотом ответил Озанна.

Народ полнился пересудами, и зычная речь глашатая все глубже утопала в них. Но напоследок он объявил:

– Отныне же никак иначе не именуется сей презренный человек, кроме как Озанна Ужасный!

Последние строки послания Ги эскалотцы встретили хохотом и тычками глашатая.

– Да уж покраше с личика будет, чем наш король! – громко выкрикнула какая‑то старушка в паре шагов от Озанны, отчего тот еще больше напрягся.

– Ты его, что ль, видала? – спросил мужик.

– Видать не видала, но даже твоя рожа милее королевской!

Их площадная перепалка встретила новую волну смеха, и оскорбленный, но напуганный глашатай шустро удрал. Озанна и Ода еще какое‑то время бесцельно бродили по округе, а как начало смеркаться, двинулись к воротам. Окраины Эскалота не ограждали крепостные стены, в которые был заключен его центр, но искусственный канал, вырытый вокруг два столетия назад, оставил только три выхода – по двум мостам и переправе. Близнецы медленно двигались в очереди, но внезапно Озанна как бы невзначай развернулся и потянул за собой сестру.

– Что такое?

– На посту дворцовая стража. Специально их поставили, чтобы могли нас распознать.

– О Дама, к другому выходу?

– Да.

Пока они шли и ждали своего череда, на улицах совсем стемнело. Ода потянулась к уху Озанны и прошептала:

– Если придется спешно решать, ты меня оставь, ладно?

– Глупости не городи, – бросил Озанна, даже не повернувшись к сестре.

– Он меня не убьет, – настаивала Ода, и тогда Озанна встретился с ней глазами. – А тебе нельзя попадаться.

– Пустой и противный разговор.

– Нет, пообещай. – Она дернула его за рукав и еще приблизилась, чтобы понизить голос. – Ты единственный сможешь добраться к Годелеву и просить помощи.

– Посмотрим, – смазанно ответил Озанна, не желая обсуждать то, от чего у него сжималось сердце.

Очередь у дальних ворот продвигалась медленнее: на востоке пролегла развязка торговых дорог, и большинство купцов прибывало и отбывало отсюда. Озанна тешил себя надеждой, что дворцовую стражу поставили к западному мосту, потому что знали, что беглецы сразу пойдут в Горм. Издали завидев незнакомые лица под мерцающими в свете факелов шапелями, Озанна выдохнул. Когда пришла пора, он стиснул пальцы Оды и уверено двинулся к воротам, но стражник остановил их. У Озанны дух зашелся, но солдат лениво сказал:

– Сюда с телегами и скотиной. Пешие в левую очередь! – Он махнул рукой, отгоняя принца.

Озанна безропотно повиновался и повел Оду. Пропустив вперед семью с выводком детей разного возраста – от младенцев до юнцов, – Озанна взглянул на стражника. И узнал его. Ода поняла это по глазам брата и постаралась отойти, но он сквозь зубы процедил:

– Не суетись.

Он сделал уверенный шаг вперед, солдат поднес факел так, чтобы рассмотреть его: видимо, у них имелся приказ пропускать молодые пары с особым вниманием. По его изменившемуся лицу Озанна все понял. Но сам стоял, непоколебимый, будто принцу совсем ничего не стоило спокойствие. Ода прижалась к нему всем телом, безмолвно заверяя, что уходит с братом по доброй воле. Озанна не знал, что видит перед собой стражник: человека или его феод в Вале. Он знал лицо гвардейца, но не знал натуры – ни разу с ним словом не обмолвился. Солдат отступил, пропуская принца.

– Что у тебя? – спросил еще один дежурный, заметив заминку.

– Да ничего! Сил уже нет! Подмени, пока я в штаны не обмочился.

– Вали давай! – гоготнул второй. – Не хватало до смены еще…

Конец шутки близнецы не услышали, так второпях покидали город. По земле ползли теплые точки горящих факелов и словно отражались в небе холодными мушками. Звезд в ту ночь светило немерено, словно все они пришли поглазеть, какие дела творились в старом Эскалоте. И Озанна не сомневался, их это изрядно забавляло.

Глава III

Всходы на западной меже

Первые дни пути оказались самыми несносными. Потом на телах близнецов нарос слой грязи, которая не отмылась бы и в реке. Да и желания нырять в ледяные водоемы никто из них не имел. В самом начале пути Ода заболела. Озанна перепугался, что зараза серьезная, но на поверку та оказалась простудой. Принцесса постоянно сокрушалась о том, как ей холодно. Больше всего мерзли ноги, а утеплить их никак не получалось. В конце концов Ода пожаловалась на саднящую боль в горле и груди, и близнецам пришлось чаще останавливаться в придорожных заведениях на ночлег, чтобы согреться, отоспаться в тепле и заварить травы, собранные лекарем в дорогу. Денег для них брат Джонат нашел мало, а продавать драгоценности Оды виделось опасным. Откуда у парочки молодых путешественников взялись бы такие ценности? Вопрос очевидный, а доверять первым встречным после случая на воротах стало бы непозволительной безалаберностью. Только спустя две недели дороги и пять дней жара, которым промучилась Ода, Озанна пришел к домику на окраине, где они поселились вместе с мулом и телегой.

– Бедная кляча, – разжалобилась Ода при взгляде на ушастого зверя с грустными глазами, в уголках которых скопилось много слизи. – Она выглядит хуже меня.

– Перестань обижать скотину, – возмутился Озанна, потрепав животное по холке. – Не слушай эту вредную женщину! Ты почти рыцарский жеребец!

– А я почти принцесса, – отшутилась Ода и зашлась кашлем.

Озанна приложил тыльную сторону ладони к ее теплому лбу:

– Как ты?

– Иду на поправку.

– Незаметно.

– Возможно, но мне лучше. Завтра надо выходить. Тем более теперь идти будет легче и можно закупить с собой еды и дров.

– Мне за тебя страшно, – мягко настаивал Озанна.

– А мне за нас обоих нужно в Горм, – твердо заявила его сестра.

Принц недовольно покачал головой и отошел к мулу, который безучастно жевал жухлое сено из торбы.

– Во сколько он нам обошелся? – спросила Ода, кивнув на «рыцарского жеребца».

– Не переживай, я не тратил монеты. Я обменял наши пояса с бляхами на дрова, плащи, телегу, новые тканые пояса и, собственно, Принца.

Ода скептично оглядела их обоих, которых можно было так назвать, и уточнила:

– Этого осла зовут Принцем?

– Он – мул! – защитил его Озанна.

– А, ясно.

– И мне еще дали сдачу.

Ода какое‑то время трунила над обоими принцами, а Озанна радовался ее заметному выздоровлению. Засомневавшись, Ода все же уточнила, не выдадут ли их богато украшенные пояса. Озанна успокоил ее: из всех стоящих вещей эти оказались самыми неприметными и заурядными. Да и незнакомец, который сторговался с Озанной, представился неместным и шел торговать на север. Соответствующий говор убедил в правдивости его слов, хотя Озанна и не сомневался, что мужик его обсчитал. Принцев совсем не учили торговаться по таким мелочам. Но даже несмотря на щедрость Озанны, он не мог увериться, что незнакомый делец не сдаст их за бо`льшую выгоду, потому согласился, что нужно скорее покинуть место, в котором они слишком задержались.

После того как они оставили южные земли позади, дорога давалась морально легче, пусть под ногами квасились последствия дождей и глинистая почва, в которой то и дело увязала телега.

– Невозможно! – сокрушалась Ода. – Так недолго и надорваться. У меня чувство, что половину пути эту злосчастную телегу тащишь ты. Озанна!

Он в очередной раз выталкивал грузные колеса из грязи.

– Легче забрать вещи и Принца, а телегу бросить здесь. Понадобится – купим новую. Озанна, осторожно!

Колесо сорвалось, и ось едва не придавила принца, но он отпрыгнул и рухнул в лужу неподалеку.

– Сплошное месиво, – с отвращением сказал он, вставая.

– Вам помочь?

Близнецы обернулись на голос. Незнакомец стоял на обочине, согнувшись в три погибели.

– Спасибо, друг, – осторожно ответил Озанна, но выставил руку перед Одой, чтобы в случае необходимости мгновенно закрыть сестру собой. – Ты сам выглядишь так, будто нуждаешься в помощи. Я справлюсь.

Человек не уходил. Он все так же рассматривал путешественников. Сам он выглядел усталым и потрепанным, как и его балахон – еще более простецкий, чем тот, в который оделся Озанна, чтобы сойти за брата-защитника. Принца изрядно беспокоила назойливость прохожего, поэтому он поторопил:

– Правду тебе говорю, дело для меня заурядное. Ты иди…

– Ваши Высочества, – внезапно обратился человек и неуклюже опустился на колени.

От неожиданности Озанна выхватил меч, а Ода шарахнулась назад к телеге и схватила полено, озираясь. Убедившись, что вместе с настырным встречным не пришла засада из гвардейцев или кого похуже, Ода постаралась выкрутиться:

– Не понимаю, почему вы…

– Не трудись, милая, – остановил ее Озанна. – Я его заприметил еще в «Толстой гусыне», он за нами идет четыре дня. Значит, не показалось.

Озанна подошел к нему с обнаженным мечом, но человек не дрогнул. Принц повелел:

– Покажи лицо и представься.

Тот повиновался: откинул капюшон с макушки и поднял голову.

– Мы не знакомы, – вынес вердикт Озанна.

Перед ним на коленях стоял юноша – его ровесник или немного старше. Лицо его, приметное и выразительное, отличалось бледностью и глубоко посаженными крупными глазами, вокруг которых бурой дымкой разливались синяки, точно в тон веснушкам на его носу. Волосы блеклые, русые, едва доставали до мочки уха. И больше прочего в глаза бросалась его самая явная особенность – горб.

– Меня зовут Бланш, Ваше Высочество, – сказал он и склонился.

– Не надо ко мне так сейчас обращаться, – прошипел Озанна, озабоченный тем, что их могут услышать внезапные прохожие.

– Как прикажете, – смиренно согласился Бланш.

– Кто ты? Как нас выследил и, главное, зачем? – напирал принц.

– История долгая, и прошу у вас позволения рассказать ее в ином месте. Нас ненароком заметят. – Он от волнения то запинался, то тараторил.

Сцена вправду выглядела подозрительно, и реакция прохожих на дороге зависела бы от того, кем бы они оказались. Чего доброго, вооруженные люди спросят, почто брат-защитник со спутницей прицепился к одинокому горбуну.

– Но вы можете мне доверять.

– Боюсь, Бланш, в нашем положении одними заверениями не насытишься, – заметил Озанна. – Почему ты искал именно нас и кто подсказал тебе, где искать?

Бланш осторожно поднял руки, развязал шнурок на балахоне и скинул его с плеч. Под ним оказались одежды комедианта: разноцветные шоссы и пулены с бубенчиками да лоскутный дублет, сшитый из синих, серых и оранжевых ромбов. Бланш потянулся к суме на поясе и достал оттуда перчатку, украшенную гербовым узором.

– Мамина! – вскрикнула Ода и выхватила ее, как воришка кошель у раззявы.

– Ода, – усмирил ее Озанна, хотя и сам жадно разглядывал вещицу. – Откуда у тебя эта перчатка?

– От Ее Величества вдовствующей королевы.

– Говорю же, ее! – радовалась Ода.

– Это меня ни в чем не уверяет, – строго призвал ее к рассудительности брат. – Наша мать в плену во дворце. Забрать у нее перчатку тайком или силой не составит труда.

– Я безоружен, можете досмотреть, – взывал к нему Бланш. – Я сам сбежал из дворца и отыскал вас только благодаря советам королевы! Мне столько нужно вам рассказать, прошу!

Вдалеке послышались звуки ругани, хлюпанье нескольких пар ног и копыт. «Кажется, чья‑то колымага увязла в предыдущей луже», – подумал Озанна.

– Мой принц, вы вольны меня связать, чтобы быть спокойным. – В подтверждение своих слов Бланш протянул к нему сложенные вместе руки.

Звуки приближались, троица озиралась в их сторону. Озанне пришлось решать быстро.

– Пес с тобой! Не буду я тебя связывать, но так и знай, если что‑то пойдет не так, тебя я убью первым.

Бланш безропотно кивнул и спросил:

– Как мне вас называть?

Из низины поднялась компания – несколько мужчин с еще более старой, но груженной доверху телегой. Рыхлая земля замедляла их шаг.

– Поль, – быстро бросил ему Озанна. – А она – Жанна.

Когда Бланш поднялся с колен, близнецы заметили, как странно природа распорядилась, распределяя его достоинства и недостатки. Хотя парень оказался горбат, всей прочей фигурой вышел складно: стройные ноги, крепкие и жилистые руки, плоская грудь и длинная шея. Ода разглядывала его с интересом не из-за горба, Бланш притягивал взоры неповторимой, уникальной привлекательностью, которую ничто в его облике не портило. С дотошностью перечисляя его изъяны, невозможно было заключить что‑то иное, кроме того, что Бланш – красив.

Опасения потревожили их понапрасну: компания прошла мимо, мельком одарив взглядами разношерстную троицу ребят. Сам же Бланш в действительности оказался безобиден и учтив. И только когда они пришли к месту, где условились переночевать, Озанна одолел Бланша расспросами.

– Мой принц…

– Если ты сейчас обращался не к мулу, то тебе стоит запомнить на время нашего путешествия, сколько бы ты нас ни сопровождал: меня называй по имени, а на людях – так братом Полем, и никак иначе.

– Я вас понял, брат Поль, – улыбнулся Бланш. – Вы позвольте мне рассказать все сначала, а если у вас найдутся ко мне вопросы, вы тут же их задавайте.

– На том и условимся, – согласился Озанна. – Начни с того, как ты очутился во дворце и познакомился с вдовствующей королевой.

– Как и все прочие артисты балагана – по приглашению Ферроля. Он пришел к нам с небольшой армией гвардейцев – так боялся трущоб – и, дыша через платок, уверял, что королю требуются такие, как мы. У нас не совсем обычная труппа: балаганщик набирал людей с явными уродствами.

Услышав начало истории, Озанна засмеялся, разочарованно и очаровательно одновременно. Ода чувствовала, как в нем заболела насмешка над их семьей, и в подтверждение догадки принц изрек:

– Бедный, бедный Ги! Заполучил на голову корону, а покоя не нашел. Да знаю я, Ода, что ему больно, но разве я в том виноват? Что ты смотришь на меня, как овдовевший лебедь? Мне его не жаль – никогда не было жаль. Он готов меня убить не за мои деяния и даже не за суть, а за то, кем сам является. Вот, погляди. – Он ткнул в горб Бланша. – Слушай-ка! Может, мне стоит себя порядком изуродовать, и тогда мы сможем жить единой семьей? Как думаешь, выбитых зубов и раскроенного лица ему будет достаточно? Или имеет смысл отрезать еще, скажем, ногу?

Ода смотрела на него, всем видом осуждая.

– Он тебя ненавидит за двоих: за себя, несчастного, и за тебя, бесстыдника. Ему обидно, а ты не стеснялся его обиду бередить, – буркнула принцесса.

Бланш наблюдал за их перепалкой и, только когда Озанна насмешливо мотнул головой и промолчал, продолжил:

– Ферроль сказал, что король желает доверять только людям, которые могут его понять. Во дворце нас отмыли, переодели и наспех обучили обращениям. А потом король просто раздал всем должности и титулы… Это было так неестественно и даже страшно.

Озанна ради душевного спокойствия Оды сдерживал смешки, но вопрос вырвался сам:

– И кем же он назначил Йомму?

В ответ Бланш тяжко вздохнул и поделился:

– Вот над кем смеяться не стоит, так над вашим братом-герцогом. Всем сейчас несладко, а ему больше прочих. Он пытался вразумить короля, но тот постоянно затыкал его и прилюдно шпынял и, исполнившись к нему злобы, назначил главным придворным шутом. Повелел сделать для герцога стальной колпак, похожий на корону, но кривой и с бубенцами, и заставил носить денно и нощно. Он так на него обозлился… Я сам видел, что у того колпака с изнанки торчат неотесанные заклепки, что шипы, а у герцога кровь на висках…

Он остановился, потому что Ода рыдала, громко сморкаясь в подол. От улыбки Озанны не осталось и тени, он с горечью смотрел на сестру и тянул к ней руку, от которой та отмахивалась. Безмолвие затягивалось, и Бланш уже жалел, что насыпал подробностей. Когда Ода уняла плач, то сама попросила его продолжить.

– Кому и какие должности раздавать, решал король, но нередко по наушничеству Ферроля. Отчего‑то сей человек вцепился в меня с самого прибытия, выбил у короля назначение его помощником. Проварившись в дворцовой клоаке, я понял, что места хуже не сыскать, – на окраинах даже в голодный год не так сволочно жилось. Но Ферроль скоро мне доверился и допустил ко многим делам. Так я имел знакомство и с вдовствующей королевой. Ваша матушка в порядке, насколько таковой может держаться женщина в ее положении. Она всеми силами пытается вам помочь. Потому отправила меня: сначала я отыскал брата Джоната, а потом вышел на ваш след.

– Для комедианта ты оказался неплохим следопытом. – Озанна оценивающе оглядел Бланша.

– Благодарю. Я путешествую с детства – сначала с матерью, потом с балаганом.

Сегодня они нашли хлев с полноценным очагом, сложенным из камней и обмазанным глиной. Хозяин, взвесив монету, выдал им с лихвой дров и щедрое разрешение взять яиц и молока сколько нужно. Курица-несушка нарезала круги вокруг их троицы, не догадываясь, что яичницей они обязаны ей. Место тихое, хлев стоял на отшибе от рыбацких коттеджей, но даже здесь слышалось журчание бурного речного потока. Озанна намеренно не останавливался в постоялых дворах, где всегда толпилось множество посторонних глаз и ушей. Они с сестрой, и без того приметные, теперь с Бланшем походили на самый настоящий балаган. Хотя казалось обидным ютиться в худших условиях, когда теперь им бы хватило звонкого добра и на чистую постель, и на завтрак, приготовленный чужими руками. Помимо вырученной принцем сдачи с поясов, набитый кошель принес еще Бланш: брат Джонат продал те украшения, которые для нужд детей заботливая Ивонна отдала посыльному, пусть и видела его всего пару раз.

– Скажи мне, Бланш, – начал Озанна. – Есть ли у тебя предположение, зачем ты понадобился Ферролю?

В ответ тот замялся, но покачал головой, выражая, что имеет догадку. Озанна выжидающе смотрел на него, и Бланш признался:

– В моем ответе кроется причина, по которой я отправляюсь в Горм: в Эскалоте таким, как я, места нет.

– Ты – из рода фей? – воскликнула Ода.

– Простите, мадам, не могу быть уверен, но судя по тому, как тщательно скрывалась и укрывала меня мать, и по тому, что я о себе знаю…

– А что ты о себе знаешь? – тут же спросил Озанна.

– Мне трудно дается объяснение.

– Попробуй начать с описания, – настаивал Озанна, который хотел понять, с кем они имеют дело.

– Время меня щадит, – туманно ответил Бланш, передернув плечами.

– Хочешь сказать, ты старше, чем выглядишь? – уточнила Ода.

– Нет, мадам, не в этом смысле. Мне где‑то восемнадцать лет, я в точности не знаю и думаю, что выгляжу старше из-за своих недугов. Время благосклонно ко мне иначе: ночи, когда я засыпал с пустым желудком, пролетали за пару минут, а когда моя мать слегла с лихорадкой и очередь лекаря до нее дошла бы не скоро, три дня пролетели за три часа. Но все это происходило только в тех местах, где я тогда находился: в кибитке, в сарае или в нашей норе.

– В норе?

– Да, мадам, трущобы таковы, что самые теплые места находятся под землей. Для того, кто не всегда может разжиться дровами, идеальное место обитания.

– Хочешь сказать, время вокруг тебя то замедлялось, то ускорялось, пока остальной мир жил в естественном темпе? – Озанну больше волновали подробности чудесного умения Бланша, нежели беды нищих людей.

Озанна не рос черствым, напротив, он знал, как живется обездоленным, и печалился тем, что не мог ничего поделать ни ранее, ни теперь уж точно. За вторым или, точнее, третьим принцем меньше присматривают, потому сбежать от надзора несколько раз удавалось вместе с его заправской шайкой молодых дворян. Горькая мысль пробежала в голове юркой мышкой – едва заметная, но ее хлесткий хвост сбил прочие убеждения: и где теперь эти друзья, так скоро решающиеся на безрассудства?

– Да, брат Поль, именно это я и хочу сказать, – подтвердил Бланш.

– И как Ферроль о том узнал?

– В балагане мое умение не осталось потаенным. Там вообще сложно что‑либо сохранить, будь то тайны или сбережения. Он купил у карлика Бубна мой секрет, а я вот унес его секрет с собой.

– И какой же у Ферроля секрет? – не унимался Озанна.

– Он тоже фея, Поль, – так просто поделился с ним Бланш.

– Нет, он чародей – он изучает чудеса и применяет их, как человек, – поправила его Ода.

– Простите, мадам, но не совсем так, – не согласился Бланш. – Он действует, как вы и сказали, но только от немощи. Он из рода фей, но дара своего так и не раскрыл. Я от него узнал, что всем нам присущ природный талант, который крепнет в нас на протяжении жизни.

– Твой связан со временем, – произнес Озанна, пытаясь нащупать, замечал ли он за Ферролем явные особенности.

– Да. А Ферроль все тайком пытался понять себя, но в Горм к родичам так и не ушел. Ведь он и там окажется чужаком, самым слабым из всего народа.

– Его даже можно пожалеть, – сказала Ода.

– Нашла на кого расточать сожаления! – возмущенно упрекнул ее Озанна. – По его милости мы бежим и скрываемся. При худших раскладах тебя не отпустят к Годелеву и закроют вместе с матерью в башне, а меня казнят самым унизительным и болезненным способом, чтобы потешить Ги.

– А за что он на вас так взъелся? – беззастенчиво спросил Бланш. – Ну, кроме очевидных причин.

– Очевидных причин таким людям, как Ги, достаточно.

– Все из-за Поля, – выпалила Ода.

– Из-за вас? – не понял Бланш и вопросительно посмотрел на Озанну.

– Нет, из-за настоящего Поля, – продолжила принцесса.

– Помолчи ты, Ода! – одернул ее брат, а потом, когда обстановка в хлеву накалилась, хотя в очаг никто не подкидывал новых головешек, смягчил: – Ги таков, каков есть. И теперь его безумие – проблема всего Эскалота. А я пока не понял, чего именно добивается Ферроль, кроме понятных всем вещей. Его план захвата власти слишком прост, оттого я не верю, будто все то, чем кажется.

– Он уже добился, – с сожалением подытожил Бланш. – Он – неназванный регент.

Озанна помотал головой и отчего‑то доверился парню, который выглядел подозрительно и беседы вел самые странные:

– Пока что его план выглядит гладко: меня нужно убить до того, как я доберусь до Горма или Вале, где могу собрать сторонников. Ги вскорости умрет, а с ним и Йомма. Мне тоже жаль его, Ода, но это неизбежно. Наследницей остается одна принцесса, которую сейчас, конечно, никак нельзя отпустить к жениху, способному отстоять ее право на престол. Заметь, помолвку с Годелевом не расторгли, чтобы ты не стала поводом к войне. Но обставили все, словно ты похищена. А когда иных претендентов не останется, Ферроль женится на единственной принцессе. Ой, Ода, умоляю, тебя там никто не спросит.

– Звучит сказочно, – без смеха оценил Бланш.

– Да, то‑то и подозрительно. Ферроль никогда не был прост, с чего бы ему стать таковым сейчас? Ты, Бланш, не успел понять, что у Руперта на уме?

Бланш всерьез задумался, даже нахмурил брови, – искал в памяти мелочи, которые раньше не учел.

– Я думаю, – протянул он, – Ферроль тоже отправится в Горм в скором времени. Мне показалось, он планирует поездку тайно. Я однажды спросил его – тогда‑то у меня и появилась мысль, что я хочу найти свой народ, – а он, считайте, ничего и не ответил.

– А это уже что‑то, – одобрительно закивал Озанна. – Меня порядком утомили наши беседы. Я бы удалился ко сну. Ода?

– Я тоже скоро пойду.

– Если желаете, я могу поспать снаружи, – предложил Бланш.

– Можешь остаться, я сплю чутко. – Озанна улыбнулся, не без угрозы пробежавшись пальцам по ножнам меча. – Мне так даже спокойнее: если надумаешь дать деру и привести к нам облаву, я хотя бы услышу, что ты встал и направился к выходу.

От его шутки Бланш печально скривился, и Озанна хлопнул его по предплечью, подальше от холки, – он не был уверен, что для горбуна безболезненны подобные прикосновения к спине.

– Выдохни, Бланш. Если ты добрый человек и ни в чем не соврал, тебе нечего опасаться.

Их путь втроем давался ловчее и даже отраднее. Будто побег неожиданно превратился в гуляние, иногда они забывали о своих невзгодах и проводили время как обычная молодежь. Принц, принцесса и комедиант забывали о том, как разношерстно выглядит их собрание, и довольствовались жизнью настолько, что реальность порой давала им звонкую пощечину. Или просто насмехалась, потому что могла себе позволить. Дважды они заставали в деревнях ярмарку – конец осени был порой распродаж собранного урожая и закупок на зиму. Тут и там коптили печи, разнося ароматы еды. Тогда Озанна пошутил, что лучшее в большинстве людей – то, что они делают.

– Я видел весьма пренеприятных хмырей, которые ухитрялись мастерить дивной красоты предметы. И так уж повелось, что самая аппетитная еда получается у сомнительно пахнущих кухарок.

Бланш добыл в состязании на ловкость приз – корзину, полную яблок, тыкв и кабачков, и венок из ягод и колосьев, с которыми по чьему‑то дурновкусию перемешались пожухлые цветы. Бланш, поклонившись, преподнес его Оде, и она, счастливая, танцевала в своем некоролевском венце с другими девушками. Озанна на миг подумал, что хотел бы остаться здесь и таким – и с ними: его прекрасной сестрой и так вовремя нашедшим их Бланшем. Как вдруг какой‑то высокий местный детина с огромными руками наклонился к Озанне и сказал:

– Красавица – ваша сестра!

Не найдя подвоха, Озанна согласился. Воодушевившись дружелюбной реакцией, парень продолжил:

– На вид – что принцесса.

У Озанны пересохло в горле, и он повернулся к собеседнику:

– Откуда вам известно, какова принцесса?

– Так все говорят, как она красива.

– Хм. А кто вам сказал, что я ее брат?

– Так вы вместе все время. Не жених же вы ей, брат-защитник. – Парень сначала растерялся, но после указал на белый щит, изображенный на котт-д-арме Озанны.

– Не жених.

– А этот убогий… – Парень понизил голос и махнул в сторону Бланша. – Ей тоже никем не приходится?

– Нам пора, – коротко ответил Озанна и направился к сестре, чтобы вырвать ее из цепочки танцующих и увести подальше.

– Я познакомиться хотел! – крикнул вслед детина. – Я так‑то свободен, и я старший сын!

Но Озанна подхватил Оду под локоть и потащил прочь с площади. Разочарованный парень насупился, набрав в грудь воздуха, дал себе еще один шанс и пробасил вдогонку:

– Мой дом вон тот, самый большой в деревне!

– И мы в него, конечно, ни ногой, – недовольно и скрытно отозвался Озанна.

Их нагнал смеющийся Бланш и добавил сплетен:

– Брат Поль, там такое предложение! Выкуп – два коня и три коровы! – забавлялся он, для убедительности показывая цифры на пальцах.

– Поди, влюбился! Куда уж Годелеву с его золотом, тридцатью пушками и западной межой, да, Ода? – весело прошептал Озанна и пихнул ее под бок, а когда она сбросила руку брата и зашагала быстрее, добавил громче: – Да не злись, мы дурачимся! Жанна, не обижайся!

– А что, боишься, за норов вычитают из выкупа? – яростно пропыхтела она, обернувшись через плечо.

– Да иногда, знаешь, добавляют…

Ода сорвала с плеч платок, подбежала и принялась хлестать им Озанну. Он драматично хватался за побитые места и взывал к Бланшу защитить его, но тот наигранно отозвался: «От кого? От чего? Разве что‑то происходит?»

Однако ложные опасности тем и вредны, что усыпляют бдительность. Когда троица подошла к границе с Гормом, все немного выдохнули. Здесь пролегала западная межа – спорный феод, за который долго сражались Горм и Эскалот и в итоге оставили притязания ради мира. Потому беглецам давалось легче ступать по ничейной земле – никто из солдат обоих королевств сюда бы не сунулся. В то же время межа притягивала лихих людей, которых преследовали законники по обе стороны границы. В протяженную полосу бесхозных наделов мог бы войти и Вале, но в одном из споров Эскалот его попросту выкупил. Лакомая мысль зайти в свой законный, что бы там ни приказывал Ги, феод манила Озанну. Он много раз посещал Вале и устраивал в нем турниры. Жители отвечали принцу благосклонностью, а рыцари замка славились северной гормовой верностью. Огромное желание напоследок уколоть Ги и Ферроля, собрав там свиту и прибыв к Годелеву не потрепанными голодранцами, а королевской делегацией, бодалось с рациональностью. Она‑то и смиряла Озанну, а сам он уверял спутников, что делать «крюк» через местность, в которой их с вероятностью ждет засада, – самая дурацкая затея. И все с ним согласились. Напрямик через леса до Горма оставалось дней шесть.

В один из вечеров они разбили лагерь в лесу и тут же заночевали. Ночью Озанна, который заверял всех в чуткости своего сна, проснулся первым оттого, что вокруг их стоянки кто‑то бессовестно громко копошился. Принц бесшумно потянулся к мечу и с ужасом услышал, что шорохи исходят от спального места Оды. Спустя мгновение она резко очнулась и спросонья замахала руками. Одновременно прозвучали два ужасных звука: неистовый свиной визг и крик Оды. Озанна сорвался с места, в спешке скидывая плащ, в который кутался, и перелез через бревно, на которое во время сна клал голову. В темноте плохо виднелись очертания вещей и фигур, костер погас, и только угли тлели. Поблизости засуетился и Бланш. Ода вопила уже не от страха, а от боли, и Озанна понял, что кабан не просто мечется вокруг, а пытается на нее нападать. Орудовать мечом в тени беспросветных крон да еще поблизости от сестры было неразумным. Озанна навалился на кабана сверху и постарался того зажать, но у зверя сил нашлось в разы больше. Подоспел Бланш, отпихнувший Оду подальше от драки, и теперь парни вдвоем пытались не напороться на клыки. Наконец, Озанна дотянулся до меча и распорол кабанью бочину. Даже глубокая рана не умертвила зверя. Пришлось нанести еще несколько ударов и удерживать визжащего кабана, прежде чем он обмяк. Какое‑то время все тяжело дышали и бездумно сидели на промозглой земле, которая остужала пыл участников ночной схватки. Наконец Ода, шелестя листвой, подползла к брату. Она выглядела как светлое пятно в непроглядной ночи: ее белый платок, бледная кожа и клубы пара, что шел изо рта, вернули Озанну из ступора, в котором он все так же цепко сжимал кабанью морду. Он, наконец, ощутил что‑то кроме ярости и страха – по рукам растекалась теплая и вонючая свиная кровь.

– Озанна, Озанна. – Оду била крупная дрожь, отчего ее зубы громко стучали. – Озанна, ты жив?

– Жив, да, – просто ответил тот, хотя и сам не был уверен в самочувствии. – Ты ранена?

– Нет, нет, – тряслась Ода.

– Ты кричала… – вспоминал он череду событий.

– Он когда по мне топтаться начал, больно в живот лягнул, а я его толкнула и об копыто поцарапалась, – нервно тараторила Ода. – Я в порядке. Озанна, это его кровь?

Бланш отнял руки принца от туши и отбросил ее в сторону, а потом принялся осторожно раздевать Озанну, осматривая.

– Это ваша кровь! Тут из раны хлещет! – воскликнул он.

– Плохо, – оценил Озанна. – Бланш, костер. Разожги костер.

Проследив, что тот принялся исполнять приказ, Озанна ухватился за Оду и потянул ее навстречу, чтобы привлечь внимание к своим словам, а не к ране на ребрах.

– Ода, это все не страшно. Послушай меня! Ничего прижигать сейчас не надо, Бланш, просто разведи костер. Уймитесь оба и слушайте! – Озанна вскипал от того, что они так мельтешат. – Кровь сейчас остановим, не беда. Беда вот в чем: кабаны пугливы, они ни за что к людям не ворвутся, а, почуяв опасность, сбегут. Этот, значит, бешеный. Да не реви ты! Срочно рану промыть кипяченой водой. Ода, иди кипяти и поищи что‑то в лекарском ящике. Бланш, накали нож, мне надо сделать надрез под языком – поможет от бешенства.

Наконец Ода промыла раскуроченный по краям надрыв на животе Озанны и присыпала кровившую рану едкой смесью из двух мешочков. Озанна позволил себе не проверять ее выбор средств, и от жжения завыл сквозь стиснутые зубы. Принц мучился от полученного ранения, потому потел, но лесной воздух обдавал их стылыми порывами ветра, отчего пот мгновенно остужался. Озанна шумно выдохнул и решил не тянуть с самым невыносимым из предстоящего:

– Бланш, тебе придется сделать мне надрез и прижечь рану. Уже светает, как раз можешь разглядеть, что делаешь. – Озанна открыл рот, высунул язык и поднял его кончик к верхней губе.

Нехотя Бланш поднес раскаленный нож и сделал небольшой надрез у уздечки. Озанна завопил и принялся отплевывать кровь, которой оказалось немного, потому что укол тут же запекся. Принц вытянул руку, требуя, чтобы ему подали бурдюк. Сделав несколько глотков, он поморщился, облил два пальца и сдавил ими рану на ребрах.

– Давай, прижигай уже, – велел он, но тут же снова откупорил бурдюк. – Хотя подожди.

Он еще отхлебнул широкими глотками, от жадности и неуклюжести проливая липкое пойло на подбородок, и кивнул в знак готовности, но готов он, конечно, не был. Кожа зашкварчала под раскаленным металлом, а Озанна крепко зажмурился и беззвучно разинул рот, под конец процедуры издав только скрипучий хрип. Ода держала его за голову и гладила, унимая боль. А когда из глаз Озанны непроизвольно потекли слезы, она прижала брата к груди и принялась с ним раскачиваться. «Сейчас все пройдет, мой хороший, сейчас полегчает».

– Не хочу пополнить ряды неудачников, погибших на охоте, задранных теми, кого считают добычей. – Озанна усмехнулся сквозь пелену слез.

– Не пополнишь. – Она поцеловала его в мокрый лоб. – Рассвело, тебе надо поспать. Сегодня мы точно никуда не пойдем.

Он не думал спорить с сестрой, только и хотел приютиться в коконе из плаща и отлежаться. Когда принц задремал, похрапывая оттого, что лежал на спине, Ода принялась отмывать свои руки, лицо и собираться.

– Куда вы, мадам? – переполошился Бланш.

– Если мы не идем дальше, нужно пополнить припасы. Прежде всего, закончился эль, или вино, или что за сквасившийся сок тут намешали… фу. – Ода вытряхнула последние капли из бурдюка и прополоскала его сырой водой.

– Согласен, но пойдете не вы. Нет, Ода, я вас не пущу!

– Я у тебя спросила разрешения?

– Это дикие земли! Одинокая девушка…

– Послушница Ордена. В миссии, – убедительно пояснила Ода и намеренно одернула под поясом одежды, подтверждающие ее легенду. – Самый последний разбойник не тронет…

– Тронет, – сурово перебил ее Бланш. – Самый последний – тронет.

– Бланш, не смей пререкаться. Останься с братом. Ты же не силой собрался меня удерживать.

Он устало посмотрел ей вслед. Бланш не находил слов, чтобы отговорить ее. «Не связывать же принцессу и не бороться с ней? Хотя смотря что считать бóльшим преступлением…»

– Куда вы идете?

– Недалеко. – Она повернулась и похлопала себя по сумке на поясе. – У меня подложное письмо от брата Джоната. Здесь рядом священное место. Я найду там все необходимое и, может быть, помощь. Не знаю. Я должна сделать все, что могу, для Озанны. Проследи за ним, Бланш, пожалуйста.

Ее глаза, печальные и влажные, смотрели на брата. Бланш развел руками, не найдя решения лучше. Он вернулся, расшевелил тлеющие головешки в костре и подкинул туда новых чурок, собрал угли в сковороду, обернул ее мешком и подсунул под ноги Озанны. К обеду, хотя солнце умеренно прогрело густой лес, принц задрожал. От мороза, пробирающего его изнутри, он почти просыпался в полусонном бреду, бормотал и проваливался в дрему обратно. Бланш снял с себя балахон и накрыл им Озанну в надежде, что тот даст толику тепла вопреки своей изношенности.

– Ода, – единственное слово, которое удалось разобрать в бормотании принца.

– Нет, я – Бланш, господин. Ваша сестра ушла, – приговаривал он, подсовывая края одежд под колени и плечи Озанны, и тогда тот перехватил его пальцы. – Принц? Озанна?

– Поль, – едва слышно отозвался он, слабо сжимая фаланги Бланша.

– Да, простите. Поль, – подтвердил тот и не стал отнимать руку.

Тогда принц успокоился, пригрелся и уснул. Он проспал долго, и его крепкое молодое тело победило всю возможную заразу, которая могла попасть в его кровь из пасти дикого кабана. Только вот времени на то потратилось достаточно – принц спал полтора дня, трижды вставая по нужде и выпить воды. А Бланш не находил себе места: Ода так и не вернулась. Когда же принц окончательно пришел в себя и попросил еды, Бланш приготовил для него скромный ужин и печальную весть.

– У тебя словно скопилось ко мне множество вопросов, Бланш, – заметил Озанна, тщательно пережевывая размоченную лепешку, мерзкую на вкус, даже когда голодаешь. – Не считая тех, что я и сам себе задаю. Где моя сестра?

Бланш поведал все в подробностях, винясь и каясь в своей слабости, помешавшей ему принудить принцессу остаться. Услышав про храм, о котором говорил брат Джонат, Озанна смял отщепленный кусок выпечки и зло бросил его в тарелку.

– Я бы мог много раз назвать Оду глупой. Но слишком хорошо ее знаю – мы, видишь ли, познакомились в утробе, – а потому точнее будет рекомендовать ее безрассудной. – Озанна свирепо посмотрел вдаль леса и втянул носом воздух.

– Мы пойдем за ней? Попробуем отыскать? – с надеждой спросил Бланш.

Озанна неотрывно смотрел вдаль и отвечал самой чаще, а не Бланшу:

– Никогда не хотел быть королем, потому что ненавижу это.

– Простите, не понимаю…

– Выбор между плохим и самым дерьмовым решением, Бланш. Терпеть не могу.

Озанна запихнул в рот остатки лепешки и через силу комом проглотил. Он встал и отряхнулся, будто в этом был какой‑то смысл, – их одежда наполовину состояла из грязи, от которой и чесалось, и болело, и мерзло тело. Принц оперся руками о колени и закрыл глаза. А после торгов с чувствами Озанна произнес:

– Мы не пойдем за Одой, мы направимся к Годелеву. Пусть я прослыву слабаком, но не попадусь в ловушку. При худшем раскладе Оду сможет спасти только гормова армия.

Глава IV

Плоды и кости

Водворяясь в замок Годелева, Озанна ощущал себя настоящим актером, в свой черед шагнувшим на подмостки. И вовсе не от того, что рядом звенели бубенцы на пуленах Бланша, которого стража повелела оставить у дверей. Виной тому стала сама сцена, развернувшаяся в тронном зале. Замешательство придворных и гостей отыгралось через драматичную паузу. Только Годелев со сложным выражением лица покручивал пальцем в воздухе, как бы наматывая на него невидимую нить мысли. Наконец он с готовностью ее озвучил:

– Итак, у меня здесь две делегации высоких гостей из Эскалота, которые, очевидно, ехали разными путями, – с заметной иронией проговорил он. – Принц Озанна, вас я ждал.

– Благодарю за ожидание, Ваше Величество, – в тон ему ответил тот и поклонился, но в его голосе чувствовалось больше ярости, а не сарказма. – Обстоятельства задержали меня в дороге, они же стали причиной, по которой я явился к вам без сестры и должных почестей.

Годелев слушал гостя с особой внимательностью, вскинув брови и прокручивая перстни на пальцах. Озанна оценил, что сам король переживал эту встречу нелегко, хотя и пытался скрыть волнение. Принц даже заткнул за пояс неловкость, которая все рвалась наружу, уместная, но несвоевременная. Озанна знал, что следы путешествия все найдутся на его лице: даже дорожки от пота и слез на слоях грязи наверняка броско выделялись. Но обстоятельства не позволяли ему думать о чем‑то, кроме долгов. Он сейчас был похож на боевого рыцарского коня, который несется по полю так устремленно, что сшибает вражеских солдат насмерть. Ведь если он остановится, и ему, и седоку тут же придет конец. Поэтому принц продолжил:

– И, сир, я, признаюсь, удивлен видеть при вашем дворе нашего общего знакомца. – Озанна зло выцеживал слова, а потом резко взглянул исподлобья на Ферроля. – Мы действительно путешествовали раздельно.

Чародей таил удивление и изображал церемониальную беспристрастность. Но Озанна видел, как он жует губы. Принц почти ликовал – когда шел сюда, представлял себя с понурой головой винившимся за все учиненные его семьей проблемы, на очную ставку он и не рассчитывал. Но вот он здесь – главный виновник его бед. Озанна готовился вытрясти из чародея все, что требовалось, и требовать сатисфакции. А Ферроль выбрал тактику самую верную. Хитрый и опытный государственник, он проигнорировал лишенного всех титулов и обвиненного в измене человека и обращался только к королю.

– Сир, я уже изложил вам волю Его Величества Ги. Теперь, когда мы можем не опасаться за жизнь принцессы Оды, судьбу сего презренного человека решит король, избрав для него метод казни…

– Где моя сестра? – перебил его Озанна, понимая, что Ферроль продолжит тираду. – Где Ода?

Чародей игнорировал его, а Годелев, поочередно оценив обоих, ответил принцу:

– По словам посла, принцесса найдена в неподобающем виде у храма на меже. С ней все в порядке, принц. Она на пути в Эскалот.

– Вам известно, почему ее не привезли к вам, сир?

– Ваше Величество, со всем уважением напоминаю, что смутьян перед вами лишен всех титулов и, паче того, права называться принцем. А принцессе требуется прийти в себя. Она пережила ужасные страдания, пока скиталась по всему королевству.

– Почему, Руперт, будь ты проклят, ее не отправили к жениху?! – прикрикнул на него Озанна и сам удивился тому, как за эти месяцы огрубел его голос. – Смотри на меня, собака! Со своими правами я разберусь. Если Ода нашлась всего в дне пути от Горма, как ты посмел ее развернуть обратно через все земли вместо того, чтобы сопроводить к королю Годелеву? Я – свидетель последней воли нашего отца. Он повелел нам обоим ехать в Горм. И я исполнял эту волю.

Ферроль победно ткнул рукой в Озанну, отчего широкий рукав богатых одежд взметнулся, как коршуново крыло.

– Признанием своим он подтвердил, что виноват в похищении принцессы!

– Мы оба с ней называли это «спасением», – парировал Озанна. – Сир, я объясню, почему ваша невеста еще не здесь. Тому виной ее братья: я, который не уберег, и Ги, который потакает наушничеству Ферроля. Он повелел ее доставить в Эскалот, потому что, окажись она перед вами, правда всплыла бы мгновенно. И этот «посол» сейчас висел бы на дыбе.

Их громкие взаимные оскорбления и угрозы, словно бичи, стегали смиренные ряды придворных, и те реагировали с выверенной долей чувств: достаточно, чтобы выразить мнение, но не докучая королю излишним шумом и мельтешением. Годелев перевел задумчивый взор на Ферроля:

– Что вы ответите, посол? Доводы молодого принца звучат логично. Я действительно ожидал встретить принцессу Оду. – Почуяв, что у Ферроля нет внятного ответа, поэтому чародей готовится разлить скользким маслом красноречие, Годелев пригрозил ему пальцем. – Я терпелив и не смел бы торопить даму. Но коль скоро узнал, что она может находиться в беде и неволе, я изъявлю свое желание, подкрепленное законом: я желаю встречи с принцессой Одой. И только ее слово станет для меня решающим.

– Сир, безусловно, вы помолвлены. Но принцесса в девичестве зависит от воли ее старшего брата и короля.

– Поэтому я задаю резонный вопрос: отчего я вижу вас, а не ее? Король Ги расторгает помолвку?

– Ни в коем случае, – с жаром ответил Ферроль. – И я прошу вас в качестве подтверждения сохранности нашего союза, сир, выдать изменника Озанну в руки эскалотского закона.

Годелев оценивающе оглядел упомянутого: взгляд зацепился за все – за его котт-д-арм с белым щитом, за натруженные руки, за рану, которую тот изредка придерживал. Тогда король направился к трону и присел.

– А я не хочу выдавать вам принца Озанну, посол. Он мне обещан – в сквайры. Я дал слово покойному королю Оттаву, что сделаю его рыцарем. И раз я не вижу здесь своей невесты, то хотя бы до нашей встречи позабочусь о принце.

– Сир, этот человек принесет Эскалоту смуту!

– Смута уже бушует в Эскалоте, – напомнил ему Годелев. – Вы сами ее начали, и меня не волнует, кто зачинщик! Вале восстал. То тут, то там вспыхивают мятежи, а вы в Горм добирались инкогнито. И у всего творимого есть очевидные причины. Я не выдам вам принца.

На лице Ферроля дергались мышцы. Он выбирал риторику и решил рискнуть:

– Сир, я могу это понимать как принятие вами стороны в междоусобице, которая…

– Дама, направь! Ферроль! – рявкнул на него Годелев, оттолкнувшись спиной от трона и нависнув над спорщиками. – Озанна, скажите мне, вы замышляли восстание против брата?

– Никогда, сир, – беспрекословно ответил Озанна.

– Вы участвовали в бунтах?

– Нет, сир. Шел напрямик к вам. Я всегда представлялся братом-защитником под чужим именем и не собирал сторонников.

– Вы похищали сестру?

– Нет, сир.

– Как тогда вышло, что вы оба тайно бежали?

– Сир, у меня есть ответ, но пока моя семья находится под властью короля Ги, я не могу его озвучить публично, чтобы не навредить.

Озанна пожалел, что произнес «моя семья», но поздно одумался. В нем екнуло сначала «Ода!», потом через один удар сердца – «матушка!». Но наружу не вырвалось ничего. Впрочем, Годелеву было достаточно того, что он услышал.

– Мне все понятно.

Он так просто ответил, что Озанна возликовал. В его радость ворвалась придворная дама преклонных лет, которая сделала шаг вперед и сказала:

– Кроме нашего вопроса, сир.

Озанна обернулся к ней; дама не сводила прищуренных глаз с короля, который протяжно вздохнул и согласился:

– Ох, леди Бэсс, и правда. Я чуть было не забыл о вашем вопросе.

Король задумчиво откинулся на спинку трона и почесал указательным пальцем выемку под губой.

– Все так сумбурно, так не вовремя… – протянул Годелев. – Вопрос с принцессой Одой я нахожу более острым.

Леди Бэсс что‑то шепнула на ухо стоящей рядом девушке и подтолкнула ее в спину. Та засеменила к трону, присела подле в реверансе и, когда король подозвал ее жестом, приблизилась. Она что‑то торопливо начала докладывать королю, но еле слышно. По реакции Годелева было заметно, что ему рассказывают какие‑то небылицы, он даже беззвучно спросил у девушки «что?» с таким лицом, словно сейчас зайдется хохотом. Но вместо смеха он только с улыбкой закрыл ладонью свои глаза. Подосланная леди Бэсс девушка еще раз сделала реверанс и отдалилась спиной. В тишине к Годелеву наклонился стоящий неподалеку советник – грузный мужчина с седыми длинными усами – и что‑то поспешно объяснил. Годелев вновь одними губами произнес картинное «о-о-ой».

– Какой же бред, – вполголоса выговорил король. – Комедиант. А я думал, чего‑то не хватало… Да? Принц Озанна, с вами прибыл спутник?

– Все так, сир. Он ждет у дверей.

– Пустить.

Бланш вошел, и, когда, сопровождаемый взглядами, дошел до Озанны, на него тут же набросился с обвинениями Ферроль:

– Подлый гаденыш! Как посмел?! Ваше Величество, прошу вас выдать обоих!

Наконец Годелев не выдержал и засмеялся. Смех у него был негромкий и приятный, он звучал выше его спокойного голоса.

– Подождите, Руперт, мы не закончили. Может, вам еще кто‑то понадобится. Умора, – озорно оценил Годелев. – Раз все тут знакомы друг с другом, представьте юношу и мне.

Не дождавшись ни представлений, ни разрешений говорить, Бланш низко поклонился, и это выглядело непривычно из-за его горба, а потом сказал:

– Меня зовут Бланшем, Ваше Величество.

– Ты из рода фей, Бланш? – без обиняков задал вопрос король.

– Насколько я полагаю, да.

По залу побежал шепоток, а фрейлина леди Бэсс вновь поторопилась к королю, повторив всю цепочку придворных церемоний. Выслушав ее, Годелев кивнул и произнес:

– Не возражаю. Леди Бэсс, прошу вас.

Дама, шаркнув, вышла вперед и прошествовала к Бланшу, ее длинный шлейф тянулся павьим хвостом – того и гляди взметнется веером за спиною. Остановившись напротив гостей, она шагнула к Бланшу вплотную. Ее не смущало, что незнакомый горбун был грязнее пола и источал неприятный запах. Она испросила «позволь» и обхватила тонкими пальцами его подбородок. Дама то вскидывала, то опускала его голову, изучая глаза и черты лица.

– Как зовут твою мать, Бланш? – поинтересовалась леди Бэсс.

– Мою мать звали Кло, – ответил он.

– Кло? – недоверчиво сощурилась дама. – Что за нелепое имя – Кло? Больше похоже на прозвище для актерки. Это единственное имя, которое она носила?

– Я не уверен. Я не помню.

Он постеснялся назвать полностью – Никакая Кло. Постыдная кличка, которой наградили его мать за то, что на вопросы о прошлом она всегда отвечала «никак», или «ничего», или «никакой», или «ниоткуда». Леди Бэсс уже с раздражением таскала его за подбородок.

– Не понимаю! Не могу разглядеть, – с раздражением причитала она.

– Кажется – я могу путать – она иногда говорила, что ее звали Адель, – через силу припомнил Бланш, которому уже было больно от манипуляций леди Бэсс.

И она замерла. Так они и смотрели друг на друга. А потом дама пришла в себя:

– Говоришь, «звали»?

– Да, мадам. Она умерла три весны назад.

Губы леди Бэсс вытянулись в плотно сжатую линию, а кончики их опустились. Она покачала головой.

– Каков твой дар, Бланш?

– Я не уверен. Я не знаю, я ли это был или моя мать…

– Каков твой дар? – строго призывала она к ответу.

– Он замедляет и ускоряет ход времени, – встрял Озанна, и дама обернулась к принцу.

Она отпустила подбородок Бланша, скользнув по нему длинным ногтем, и, обойдя собственный шлейф, встала лицом к королю.

– Сир, я удостоверилась и не имею сомнений. Перед вами внучатый племянник моего покойного супруга. – Она слегка присела в поклоне, как и положено при представлении дворян королю.

Годелев оценивающе закивал, с доброй усмешкой вновь вскинув брови в той манере, в которой он выражал иронию.

– А вы, Роберт, мне говорили: «Зачем отменять теннис, сир? Ведь ничего интересного, кроме дипломатов, сегодня не будет». Ну что, интересно? – Он, забавляясь, повернулся к усатому советнику, который в тон ему посмеивался, хотя и старался сдерживать улыбку изо всех сил.

– Сир, очень!

– Вот и я говорю. Ладно, что делать‑то с вами? – заинтересованно спросил Годелев. – Может, вы, Бланш, что‑то сказать хотите?

Оторопевший, Бланш дышал громко и часто, а потом, сделав пару шагов навстречу, чем озадачил стражу, опустился на колени и попросил:

– Ваше Величество, что бы ни означало мое родство, я прошу у вас дозволения остаться в Горме. Я шел сюда, чтобы узнать себя лучше.

– Что ж, лучше вряд ли могло получиться, – пошутил Годелев.

– Мне важнее всего понять, на что я способен, – объяснился он.

– Семья займется вашим обучением, Бланш, – уже мягче ответил король, видя перед собой искренность и растерянность юноши. – Впредь вам не должно опускаться на колени, чтобы просить о моей милости. Достаточно будет поклона.

– Благодарю. – Он склонил голову и встал.

– Видите, уважаемый Руперт, оба ваших беглеца не могут быть выданы из Горма. – Годелев заметил, что Ферроль намеревается протестовать. – Пока. Да, до тех пор, пока я не встречусь с принцессой Одой и она не засвидетельствует в вашу или их пользу. И смотрите-ка, мы почти решили все наши вопросы. Остался еще один…

Годелев поднялся и даже спустился по ступеням с горнего места, на котором высился его престол. Он недолго молчал, размышляя, какое решение принять, и Озанна даже не предполагал, о чем до его прихода договаривался Ферроль. Годелев решил:

– Посол, я дозволяю вам пройти к горам. Но в сопровождении не более чем одиннадцати людей – вооруженных или нет. Взамен я жду письмо, в котором вы изложите все оговоренные нами условия. С ним я отправляюсь в Эскалот.

Ферроль раскланялся в благодарностях, но Годелев добавил:

– До завтра я сообщу вам еще одно условие.

– Сир, – принял его требования Ферроль.

– Посол, – одним словом попрощался король, а когда чародей вышел, нехотя оставив Озанну и Бланша свободными и уверенными в своей маленькой победе, Годелев сказал: – Принц, желаете отужинать со мной?

– Почту за честь, сир.

Добравшийся до ванны Озанна уснул в ней. Его разбудил Бланш, который тут же извинился за свое внезапное появление и принес ему чистую одежду.

– Если желаете, я помогу вам одеться, – учтиво предложил он.

– Ты не должен прислуживать мне, – ответил Озанна, разминая затекшую шею, на которой остался красный след от бортика ванны.

– Добровольная услуга не делает меня слугой, – со скромной улыбкой ответил Бланш. – Я даже не знаю, с чего начать.

– Предлагаю начать с того, чтобы мы отныне говорили на равных.

– На равных все равно не сможем. Вы принц, а я теперь, выходит, граф.

– Обретенная семья принесла тебе еще и высокий титул? – Озанна порадовался его судьбе. – Поздравляю.

– Спасибо, но я все же вам не ровня, – смущенно поправил его Бланш, раскладывая принесенные вещи.

– Меж друзьями не бывает мезальянса.

– Тогда, как друг, прошу: вылезайте из ледяной ванны.

Озанна, фыркнув, ополоснул лицо, отчего убедился, что ванна действительно остыла, но погруженные в воду части тела этого не ощущали.

– Вылезай, – исправился Бланш и протянул принцу сорочку.

Озанна встал во весь рост и тут же выхватил исподнее с криками:

– Какая холодина! Зачем я тебя послушал?!

Принц стал теплее относиться к Бланшу и поначалу обвинил себя сам, что виной тому перемена статуса. Но пока Бланш отмывался от следов их скитаний, Озанна окончательно разобрался в чувствах. Дело было в Ферроле: в его перекошенном лице и истошных требованиях выдать ему обоих юношей. Его ненависть уверила Озанну в том, что Бланш не подставной спутник и не шпион. Важнее всего было признать, что дружба начинается не с равенства, а с доверия. Принц уже собрался идти на королевский ужин, как Бланш попросил его напоследок:

– Если он возьмет тебя с собой, попроси за меня. Я хочу и впредь сопровождать тебя. – У порога Озанна обернулся через плечо. – Помочь тебе освободить семью и добиться справедливости.

Короткий кивок был ему ответом.

Возле королевских комнат стояла леди Бэсс. Они поклонились друг другу и в неловком молчании принялись ждать Годелева. С его появлением гости смогли зайти в трапезную. Стол показался Озанне небольшим в сравнении с теми, что были в эскалотском дворце, – он был накрыт на три персоны. Да и королевский замок в Горме виделся более тесным, но ощущался не мрачным, а уютным. Принц и дама присели по обе руки от короля.

– Сожалею, что не удалось подобающе вас представить друг другу. Принц, леди Бэсс – первая дама двора и моя покровительница. У меня нет сестер, а моя матушка давно почила, поэтому леди Бэсс приняла на себя эту ответственную должность. Кстати, она же покровительница леди Ивонны, поэтому ее очень заботит судьба вашей семьи.

В подтверждение его слов леди Бэсс сочувственно кивала, отчего полы белого шелкового платка на ее массивном головном уборе колыхались из стороны в сторону. Слуги принесли горячее, и по комнате разлился великолепный аромат жаркого. Озанна успел отвыкнуть от изысканных яств и сдерживал голодную слюну, однако урчание в животе он унять не сумел.

– Благодарю за сочувствие, моя дама, – отозвался Озанна.

– Угощайтесь, принц. Вы, верно, голодали, – предложил король, когда тарелки наполнились мясом, квашеными ягодами и яблочным пюре. – Нам нужно поговорить о многом перед тем, как мне придется выдвинуться в Эскалот. Со мной, естественно, выступит армия, но я вас заверяю, что не намерен чинить войну. В вашем королевстве сейчас и вправду неспокойно. К тому же по вашим словам я понял, что вашу сестру могут мне и не отдать…

– У меня имеются такие опасения, сир.

Принц с охотой принял его предложение заняться трапезой. Перед каждым ответом он проглатывал еду кусками, чтобы не заставлять короля ждать. А пока Годелев бесшумно гонял по блюду клюкву, принц спросил то, что его беспокоило больше всего:

– Вы же виделись с Одой? Вы помните мою сестру? – Озанне было важно знать, насколько Годелев заинтересован в браке и не объясняется ли его порыв демонстрацией обиды за не отданную невесту.

Но Годелев тянул с ответом, и Озанна добавил:

– Сир?

– Мне было восемь, когда я единожды увидел принцессу. Мой нос тогда был не таким длинным, но как раз едва доставал до бортика ее колыбели, чтобы я мог, подтянувшись, через него перегнуться. Я мало помню что‑то о встрече, но, кажется, у принцессы совсем не было зубов и она постоянно верещала, – морща нос и улыбаясь, ответил Годелев, а потом вернул серьезный тон. – Но я верный человек, Озанна. Всю жизнь я знал, что у меня есть невеста. Я писал о ней поэмы и посылал их с бродячими жонглерами, построил для нее сады и назвал Одовыми. Мне важно стать ее мужем. А потому я должен спросить у вас дозволения в случае необходимости отстаивать у короля Ги принцессу. – Осекшись, он посмотрел на принца и уточнил: – Я не выказываю вам поддержку как претенденту. Только лишь полагаю, что ближе вас у принцессы никого не найдется.

– Дозволение, безусловно, у вас есть, сир. Но я прошу и за королеву. Наша мать также находится в плену во дворце, иными словами ее положение не назвать.

– Прискорбно это слышать, Озанна, – грустно отозвался Годелев. – Любая женщина в беде всегда получит защиту рыцарей Горма. Я обещаю привезти ваших сестру и мать.

– Привезти, сир? Разве я не поеду с вами? – удивился Озанна.

– Ваше присутствие неуместно. Я принимаю вас в свои сквайры, не держите сомнений. Но если вы поедете со мной в армии, король Ги может торговаться о вашей выдаче. А в отсутствие предмета спора такие условия легче отвергнуть. К тому же я готов поручить вам первое задание, – туманно начал Годелев. – Я бы хотел, чтобы вы отправились в горы с Ферролем.

Жаркое застряло в горле Озанны, он, откашливаясь, пару раз ударил себя в грудь. Леди Бэсс украдкой выдавила кокетливый смешок и тут же изящно замотала руками, будто расправляла манжеты. Озанна сипло спросил:

– Зачем ему вообще в горы, сир?

– Об этом лучше осведомлена леди Бэсс, – ответил король и принялся за еду.

А леди Бэсс промокнула губы салфеткой – Озанна отметил, что и его мать привезла с собой традицию использовать их за столом. Обыкновенно в Эскалоте вытирали руки о полы скатерти.

– Принц, Руперт Ферроль приехал не за вами, а потому что ему нужно пройти через де Клев в Раскатные горы. Согласно легенде нашего народа, в одной из пещер находится усыпальница короля Эльфреда Великого. Хотя все это дела фей, я постараюсь посвятить вас в тонкости.

– Лучше потрудитесь объяснить, при чем тут Ферроль. Леди Бэсс, я понимаю, почему вы его поддерживаете, но он бездарная фея и отвратительный человек, – выступил Озанна, отчего дама искренне засмеялась.

– Наше знакомство только состоялось, но соглашусь с вашей оценкой, принц. Однако он взялся за дело, в котором ему нельзя отказать.

– Прошу, просветите.

– Король Эльфред – один из тех героев, что однажды могут возродиться. Таких людей в мире всего несколько – все они отличились подвигами или славным правлением.

– И зачем его возрождать? – не без интереса спросил Озанна. Мысль о древнем мертвеце его напугала.

– В век тягостей, раздробленности и войн такой герой принесет мир и процветание.

– Да, кажется, в этой междоусобице как раз не хватает еще одного короля, – съязвил Озанна. – Прошу прощения, моя дама.

– Очень дельное замечание, принц. И я бы с ним согласилась, но так уж сошлись звезды и встречи, что теперь я уверилась в необходимости похода.

Озанна проглотил свою порцию, и слуга нарезал ему добавки.

– Допустим. А что требуется для возрождения? – спросил Озанна, обильно поливая сыр медом. – Я слышал, что таким даром обладала искатель.

– Как лестно, что принц Озанна наслышан об Истинной вере! – всплеснула руками довольная леди Бэсс. – В вашем королевстве она под запретом, хоть и не строгим, поэтому я спрошу: вдовствующая королева научила вас?

– Ее духовник, – сквозь смешок произнес Озанна. – Простите, моя дама, веселье обосновано – мы с сестрой почти его заставили! Так что же там с возрождением?

– Да-да, принц. Для свершения оного требуется человек, который владеет даром оживления, и человек, которого король Эльфред сочтет достойным для того, чтобы он его проводил в наш мир. И с первым, я полагала, большая проблема. Возрождение – первое чудо нашего мира. Процесс сложный в исполнении и требует множества условий. Среди фей мы стараемся, как можем, вести учет. И последние переписи, как и ранние легенды, гласят, что одаренных таким талантом нет. Сие очень печально. Впрочем, наши пророки утверждают, что предки были мудры и не упокоили бы героя, зная, что тот не возродится. Значит, решение найдется в нужный час.

– Уж не полагаете ли вы, что Ферроль откроет в себе эдакий дар? – спросил Озанна.

Король внимательно слушал и не включался в их беседу, только его столовые приборы громко скрипели, когда он разделывал кусок мяса.

– Все возможно, все возможно, принц. – Леди Бэсс пожала плечами, отщипнула кусочек пирога и отправила его в рот.

– Положим, так. А что насчет второго человека? Уж на его роль Руперта я бы не прочил…

– Ко второму нет никаких предписаний, кроме того, чтобы быть достойным. Потому я утверждаю, что вам следует идти с чародеем вместе, – наконец объяснила леди Бэсс.

– Так-так. Выходит, вам нужен кто‑то из королевского рода?

– Уверена, ваша кровь имеет не последнее значение в списке достоинств, но точно не является главным. Проводить короля может любой достойный встречи с ним человек – смелый, уважаемый, честный, не вершивший зла и несправедливости. Рыцари Вале и наш обретенный Бланш рекомендовали вас именно таким, принц Озанна, – с надеждой произнесла леди Бэсс.

– К слову, о Бланше. Сир, могу я просить разрешения отпустить и его в поход со мной? – вспомнил его просьбу Озанна.

– Если вы так выражаете согласие, принц, то я не против. Но будет уместно спросить и леди Бэсс – она едва обрела родственника.

– О, Ваше Величество, я тоже одобряю. Графу должно развивать его дар. А где, как не в таких делах, сыщется более плодородная почва для взращивания таланта? – тут же согласилась дама.

– Это все или мне нужно знать что‑то еще о возрождении? – допытывался Озанна.

– Последний компонент, – сказала леди Бэсс, взяла щепотку розмарина и посыпала им красноватый сок, вытекший из куска мяса, а затем смешала миниатюрной ложкой, как зелье. – Вера. Все феи верят в успех, а потому можете не волноваться о последнем условии.

Хотя они засиделись и время близилось к полуночи, Озанна поторопился всем поделиться с Бланшем. Тот уже спал, но тут же вскочил с кровати, когда к нему ворвался Озанна. Они уселись у камина. Общая гостиная была маленькой, а из нее узкими коридорами, в которых иногда приходилось передвигаться боком, можно было попасть к спальням, где расселяли рыцарей и придворных. Не опуская подробностей, Озанна все выложил Бланшу. Тот пожаловался, что Ферроль, застав его в вестибюле, осыпал с ног до головы оскорблениями, но тут же стал расшаркиваться, когда подошла леди Бэсс, и даже в отношении молодого графа сменил тон.

– Язык у него бескостный, и, как водится, спина бесхребетная, – негодовал Бланш. – Уж не мне говорить, но с таким строением тела ему не составляет труда без разбора кланяться каждому встречному.

– В том‑то и загадка, – с печальной улыбкой ответил Озанна. – Отчего все так часто твердят о благородной крови, когда стоило бы говорить о благородных костях? В конце концов, дворянин легко может прожить без синих вен, но без зубов и крепкого хребта его жизнь ничем не будет отличаться от жизни простолюдина.

– Мне придется какое‑то время учиться быть таким, каким ты говоришь.

– Ты уже таков, Бланш, – заверил его Озанна. – Ты не побоялся выбрать сторону слабой женщины, которая ни у кого не нашла поддержки, пойти против самодура и его своры. Вряд ли благородству учатся. Возможно, это такой же дар, как и умение творить чудеса.

* * *

Оде хотелось и разрыдаться, и сбежать поскорее, и еще раз увидеть маму, чтобы выплакать ей то, что она носила в себе месяцами. Но она скулила так тихо, что даже эхо шагов, ее и конвоя, заглушало любой всхлип. Она не могла дать слабину. Ода решила остаться – ради себя, ради Озанны, ради матери, ради бедного Йоммы, о котором она вспомнила в самый последний момент. Принцесса уверенно остановилась у входа в галерею, и тогда сопровождающие ее солдаты вопросительно оглядели друг друга: кто, мол, отважится ее под руки тащить.

– Ваше Высочество, надо идти. – Высокий и грузный стражник жестом пригласил ее следовать за ним в галерею.

Ода сразу узнала в нем человека, который выпустил их с Озанной из столицы. Желание говорить с ним в заготовленном высокомерном тоне улетучилось. Ода ответила коротко:

– Нет.

– Моя дама, у нас приказ, – объяснил он, не дал ей снова протестовать и попросил: – Не губите ни себя, ни парней.

Принцесса рвано выдохнула, сдержала слезы и посмотрела вдоль мраморных сводов.

– Я хочу для начала увидеться с леди-матерью. И помыться.

– У нас приказ…

– Я хочу помыться, – уже гневливее настояла она. – Дама свидетельница моим бедам, но я не хочу предстать перед двором в таком виде. – Она сделала шаг к солдату и, едва не плача, прошептала: – Меня саму от себя тошнит. Я прошу.

Судя по замешательству конвоиров, Ода поняла, что с ней говорит командир. Никто не посмел их перебивать и поторапливать. Стражник склонился ближе к лицу принцессы и в тон ей прошептал:

– Было бы тут перед кем срамиться… Теперь уж не перед кем. Ваше Высочество, идите смело, вам тут ровни не найдется, чтобы осудить.

Он попятился на два шага и, стараясь не смотреть, как Ода украдкой трет глаза, скомандовал:

– Дама направляется в уборные комнаты. – А потом он поймал за локоть проходившего мимо пажа и уже ему наказал: – Позови служанку с водой и полотенцами.

Ей было стыдно рыдать в общих туалетных комнатах, откуда вывели всех, кроме прислужницы, которая ее протирала влажными полотенцами. Ода выла и хлюпала носом, не в силах остановиться.

– Что вы, мадам, что вы? Не стоит… – утешала ее девушка, хотя и дело свое не бросала, а так же скребла шершавым льном по белой коже принцессы.

Услышав ее обращение на гормов манер, Ода остановилась и спросила:

– Ты из свиты леди Ивонны?

Теперь принцессе казалось странным, что она до побега не обращала внимания на лица людей вокруг – возможно, потому что без устали скрывала свое. В ответ девушка присела в поклоне и приложила палец к губам.

– Как она? – шепотом спросила Ода.

– Молится о вас каждый день…

Снаружи послышались какие‑то крики. Женский, но довольно странный голос звучал истерично, а его обладательница требовала у стражи пустить ее в уборные немедля. Она все никак не унималась, а нервы Оды за последние дни изрядно сдали. Принцесса натянула на мокрые плечи платье и подошла к выходу. Когда она откинула штору, приготовившись призвать скандальную даму к порядку, то даже опешила, не найдя ее взглядом.

– Я герцогиня! Фаворитка короля! А меня не пускают справить нужду из-за какой‑то замухрышки…

Растерянная Ода опустила глаза, чтобы увидеть, откуда доносился гнусавый голосок. Перед ней стояла карлица в придворном платье из красных и розовых парчовых тканей. Манжеты и ворот, которые принято в холодный сезон оторачивать мехом, пестрили перьями всех мастей. У Оды даже зарябило в глазах.

– Попридержите язык, герцогиня, – одернул ее командир конвоиров. – Перед вами принцесса.

Лицо карлицы вытянулось, а рот широко раскрылся в деланом изумлении. Она захлопала в ладоши, подпрыгнула в повороте и убежала прочь. Ода же моргнула несколько раз, решив, что ей карлица привиделась.

– Моя дама, больше времени нет, – извиняющимся тоном обратился к Оде командир. – Она понеслась докладывать королю. Вам нужно одеться.

Ода понимающе кивнула и поправила незашнурованное платье на плечах.

– Как вас зовут? – напоследок спросила принцесса, зная, что шанса узнать имя спасителя может не представиться.

– Паветт, моя дама, – неловко поклонился он.

– Благодарю вас, Паветт. За все и от всего сердца, – сказала Ода.

Когда они шли к тронному залу, сердце Оды стучало так, что она и не слышала переговоров вокруг, ничего и никого не замечала. И только у трона ее помутнение отступило. Дворец походил на площадную ярмарку, принцесса находила так мало знакомых лиц, но одно родное она нашла тотчас. Леди Ивонна стояла, сторонясь всех балаганщиков. ГиЙомма сидели на троне, а к плечу Ги ластилась та самая карлица. Завидев принцессу, король бросился навстречу, сбив с ног фаворитку, отчего та, ухнув, шлепнулась на пол, но тут же вскочила.

– Моя любимая сестра! – Он подлетел к Оде с распахнутыми объятьями, чуть не повалив и ее. – Я так скучал! Будь проклят презренный Ужасный Озанна, который посмел похитить тебя.

Пока губы Ги целовали щеки и лоб Оды, она осторожно выворачивалась и не сводила взора с матери. Та качала головой, так повелевая молчать и со всем соглашаться.

– Поздоровайся с сестрой, ты, невежа! – Ги шлепнул Йомму по лбу, отчего бубенцы на его колпаке печально звякнули.

– Здравствуй, Ода!

– Здравствуй, Йомма. Ваше Величество. – Она чинно присела в реверансе перед Ги, чтобы хоть этикет отстранил его руки и губы от ее тела.

– Как всегда, прелестна, как всегда, чутка. Милая Ода, милая, как тебя не хватало! Едва этот подлец взбунтовался, как все наши стервятники разлетелись по своим землям – клевать крестьянские печенки. Но я нашел новых друзей. – Ги обвел рукой двор, а потом бросился снова лобызать сестру, отчего Ода уже с напором оттолкнула брата. – Ты разве мне не рада? Не рада вернуться домой?

– Я после дороги, сир, прошу прощения. – Ода демонстративно отряхнула подол.

– Помилуй Дама! – воскликнул Ги. – Отчего на тебе платье послушницы? Неужто Ужасный попытался тебя упечь в монастырь?

– Нет, я сама, – отвечала Ода.

– Все беды позади, – заверил Ги и еще раз припал губами к ее щеке. – Проклятый изменник больше нам не помеха!

У Оды сперло дыхание, а ноги подкосились, она едва не упала, но Ги подхватил ее под локоть и повел к трону.

– О, милая, ты, видно, оголодала! Эй, ты, вина принцессе!

– Я не хочу…

Ги усадил ее на трон, и, только опустившись на подушку, Ода поняла, куда присела, и тут же подскочила, будто сиденье ошпарило ее.

– Что вы, сир? Мне не положено!

– Королеве можно, – усаживал ее обратно Ги.

– Как «королеве»? – Ода взглянула на мать.

Та беззвучно шептала извинения. Карлица гневно топнула ногой и размашистым, насколько возможно, шагом поспешила на выход. Балаганщики заулюлюкали ей вслед. Кто‑то даже запустил в фаворитку обувью. Не обращая внимания на бардак, Ги привалился бедром к подлокотнику трона и заговорщицки принялся объяснять.

– Мне, значится, припомнилось тут, как ты, моя милая, появилась на свет. Я лично был тому свидетелем. – Он приложил руку к груди. – Вот моя прекрасная мачеха не даст соврать! Вдовствующая королева, идите к нам! Вы подтвердите мои слова.

Ивонна приблизилась, как повелел король, и встала за Йоммой. Младший брат печально смотрел на всех окружающих, а когда Ивонна подошла к ступеням, протянул ей руку. Но Ги никого, кроме Оды, не замечал.

– Ты так тихонько вышла, что мы грешным делом решили, что уж мертва. А потом так робко заплакала. Я не мог оторвать от тебя глаз, так мне было интересно! А уж после, когда появился Озанна…

Он намеренно прервался, дожидаясь от Оды вопроса. Она послушно отдала желаемое:

– Простите, сир, но мне известно, что Озанна родился первым…

– Ха-ха, вот! – Он погрозил пальцем сначала принцессе, а потом ее матери. – Вот здесь и загвоздка. Отчего‑то ваша матушка не решилась признать ваше первенство. Таков был ваш подлог, моя дама? – Он, скалясь, обернулся к мачехе.

– Верно, сир. Я вновь прошу прощения.

– Врать королю – грешно, моя дама, – оценивающе протянул Ги. – Потянет на смертную казнь, но я милостив. Вот все здесь скажут, что я – великодушен! – В ответ пробежался одобрительный шум. – А потому мы никого не накажем: повитуха уж в земле, я узнавал, а казнить почтенную мачеху… Как бы я посмел тебя расстроить, милая сестра? – Он подхватил ее руку и поцеловал ладонь. – Но я к чему все это? Мы с тобою, Одушка, первенцы у наших матерей, а я еще и у отца. Нам на роду написано вместе править.

Ода хлопала глазами и опиралась о свободный подлокотник, потому что чувствовала неимоверную слабость.

– Но так не положено.

– Так я уже запросил разрешения. – Ги ткнул указательным пальцем вверх.

– Я не могу стать королевой Эскалота. Я обручена с Годелевом.

– Ох, эта провинция не много ли на себя берет? – Ги скривился. – Придаток за лесом, а гонору! А гонору‑то! Нет, никуда я тебя не отдам – ты здесь мне нужна. Мы получим разрешение на брак, и я…

– Как на брак? – переспросила Ода и, сама того не ожидая, обмякла на троне.

Она очнулась от того, что Ги тряс ее за плечо и легко хлестал пальцами по щекам.

– Тебе никак дурно с дороги? – участливо спрашивал он. – Ну, ты посиди тут. Я в целом все самое важное уж и рассказал.

Едва волоча ноги, Ода вышла под руку с матерью из тронного зала, а дальше Паветт уже довел их до башни, в которой дамам предстояло ожидать незавидной участи: сестра, что выйдет за безумного брата, и мать, которой предстоит такое кощунство благословить. Отоспавшись, Ода поведала о приключениях и горестях, выпавших им с Озанной.

– За малым не спаслась!.. – вздохнула Ивонна. – Мой бедный мальчик… Сердцем хочу верить, что он жив, но умом понимаю, что если он в лесу выжил, то попался.

– Он крепок, матушка. – Ода не сомневалась в брате. – А если бы попался, то Ги бы уже ликовал и всем хвастал. Да и зачем ему твое признание? Конечно, затем, чтобы подвинуть Озанну подальше от трона. Хотя все это неправильно. Озанна хоть первым, хоть вторым наследовал бы трон после ГиЙоммы. Сестра пропускает брата к престолу – ведь таков наш закон.

– Ты прости меня, птенчик! Прости, пожалуйста! Я так хотела порадовать Оттава. Здоровый принц, первенец…

– У отца уже был первенец, – поправила Ода. – Беда всей нашей семьи в том, что никто не хотел учитывать ГиЙомму. Даже отец, который шел на это из-за клятвы. Вот Ги и озлобился.

– Но Йомма‑то все понял, всех простил, – оправдывалась Ивонна.

– Да он замученный, матушка! Живет, как на дыбе. Вот вроде тоже принц, а при Ги рос, что мальчик для битья. Так он и теперь его истязает.

В их самобичевании и неведении тянулись дни. Однажды к ним ворвался Ги, которого увещевал Йомма, чтобы тот сгоряча не натворил бед. ГиЙомма метались по комнате, хромая и волоча ту ногу, которой, как мог, шевелил младший брат. Ода и Ивонна с испугом следили, как Ги бормочет странности и грызет заусеницы. Под конец король поджал губы, уверенно заявил, что все решил, и покинул покои.

Дни ложились вокруг башни туманом, через который не разглядеть было мира, а когда завеса спала, ударил мороз. С первым снегом нагрянули и новости.

В их комнату вошла вереница прислужниц, в руках двух из них Ода увидела аккуратно сложенное свадебное платье, то самое, что она так хотела взять с собой в Горм.

– Нет! Мама, нет! Я не пойду!

– Птенчик! – воскликнула Ивонна, когда увидела, что принцесса бросилась к узкому окну в надежде протиснуться. – Ну, всё, всё…

Ивонна перехватила дочь, зажала в объятьях и легонько хлопала по покатой спине. Прислуга стояла, не шевелясь. Они никуда не уйдут, не переодев принцессу. И та, осознав приговор, зарыдала еще громче.

– Ну что ты плакса у меня такая? Птенчик, крепись. Тебе нужно быть сильной. Ты знаешь, зачем, ты знаешь, ради кого. Соловушка…

– Моя дама, нам велено… – начала старшая, но королева резко махнула на нее рукой.

– Подождете!

Когда же Ода согласилась, девушки стянули с нее все одежды и исподнее. Ода ощутила свежий морозный ветер из распахнутого оконца. Она подошла к нему и набрала горсть рыхлого снега, а потом протерла ледяным комком горячую шею, отчего подтаявшие снежинки побежали по ее груди и рукам.

– Простынешь! – воскликнула Ивонна и поторопилась закрыть окно.

– Того лучше, – бессвязно ответила Ода.

Когда же ей поднесли платье, Ода, осмотрев его, отбросила воротник, за который держалась, и отпрянула. На светлом шлейфе протянулись капли свежей грязи. Ткань подола промокла, а на рукаве виднелось непонятное пятно.

– Кто посмел надеть его? Матушка, оно ношеное. Пятна свежие! Кто надевал его? – грозно спросила она прислужниц.

По их упертым в пол взглядам дамы понимали, что девушки знают ответ, но болтать языками им настрого запретили. Немного поторговавшись с гордостью и отвращением, Ода смирила первую и смирилась со вторым. Мокрое платье пахло снегом, чужим едким потом у декольте и в подмышках и каким‑то терпким ароматическим маслом – вот что за пятно испортило рукав. Но принцесса все никак не улавливала последний, такой знакомый, но не разгаданный ею аромат.

Во дворце набилось гостей – не протолкнуться. Ода узнавала придворных, что прежде служили здесь. При виде принцессы они охали, кланялись и скупо поздравляли: их заученные пожелания шли вразрез с интонациями – такими по обычаю выказывают соболезнования. В измызганном платье Ода чувствовала себя грязной, а когда леди Ивонну чуть ли не под руки увели от принцессы подальше, Ода придумала план. Она искала Паветта, но среди стражников его не нашлось. Принцесса молила Даму одарить ее малой долей храбрости, чтобы отказать перед алтарем, а бóльшую часть отваги вложить в эскалотцев, чтобы у тех хватило духу поднять восстание. Ивонна поняла первой и объяснила дочери, что народ, дворяне и Годелев не знают о том, что творится в сердце Эскалота. Никто за пределами отныне закрытой королевской обители и представить не может, что творится в ее стенах. Вдовствующая королева утверждала, что Ги дурен, неопытен и лишен Ферроля – сейчас он как никогда уязвим. Стоит Оде заявить во всеуслышание о его греховных намерениях, о том, что Озанна жив, о том, что Ода желает исполнить волю отца и принести Эскалоту союз с Гормом, сторонников у них найдется достаточно. Собираясь с мыслями, Ода перечисляла важные детали: «Матушку увели. Семьи южан позвали на торжество, а северян не видно. Среди придворных нет ни одного рыцаря, странно».

Наконец, конвой проводил ее к тронной зале. Внутри все так же кишел балаганный народ, из трапезной сюда принесли столы. Судя по объедкам на заляпанных скатертях и изрядно пьяным балагурам, гости праздновали с утра, если не с ночи. Место, куда надлежало пройти невесте, зияло пустотой – у престола стоял второй, старый деревянный трон, украшенный омелой. На месте жениха сидели ГиЙомма. Ода разинула рот, но моментально прикрыла его обеими ладонями – на голове Йоммы был мешок с кривой прорезью для рта, а поверх него нахлобучен колпак. Ода сдержала все проявления чувств, дошла до короля, поклонилась и присела справа.

Празднество проходило, как в тумане. Устав искать причины и объяснения множеству вещей, принцесса бесцельно смотрела на противоположную стену, увешанную знаменами. Вечерело, слуги зажигали множество свечей, а юркие сквозняки то и дело их тушили. Струйка дыма шмыгнула от фитиля к носу принцессы, вытянув из нее воспоминание. Ода догадалась, что за непонятный запах впитался в платье. Ладан.

– Ваше Величество, как скоро мы отправимся в храм? – впервые заговорила с ним Ода.

Ги пьяно усмехнулся – выпил он немного, но от слабости желудка окосел мгновенно.

– Любовь моя. – Он икнул и продолжил: – Одушка, не терпится стать королевой?

– Уже стемнело, сир. А я хотела бы отправиться ко сну.

– Ну, положим, до сна еще не скоро – веселитесь, у нас же свадьба! – Он размахивал руками, расплескивая питье. – А в храм уже не надо.

Его снова обуяла икота. Ода догадалась. Ладан. Ладан. Ладан впитался в парчу и мех платья.

– Вот как?

– Да, милая. – Король схватил ее за запястье и принялся целовать тыльную сторону ладони. – Нас уже обвенчали. Ты у меня скромница, никому лица не показала. Но все, кто тебя знает, к сей причуде привыкли. Полно, полно! Отчего глаза намокли?

Он тянулся к ее скуле рукой Йоммы, чтобы вытереть слезы. И Ода видела, что Йомма, как может, винится перед ней. А принцесса молчала в ответ, но, не выдержав, поделилась самой неуместной, но ее главной болью.

– Я так ждала, что надену это платье, – кротко начала она. – Я представляла этот день, а он – такой.

Ее упреки раздражали Ги, он заметно злился, невпопад переставляя блюда и кубки, впечатывая их дном в стол.

– Кто была та девушка, что носила мое платье?

– Не знаю, – пожал плечами Ги. – Ее привел Фуль-Фуль, я заплатил ей за представление… Какая разница? Одушка, забудь. Там ты была. Ничего не знаю, ты – и все.

– Понятно.

Ее кислое лицо и поджатые губы вывели Ги из себя. Он поднялся на ноги и проковылял к выходу. Балаганщики смолкали. Ги вытянул руку в сторону принцессы.

– Давайте, Ваше Величество, дело за малым.

Король настойчиво тянулся к Оде, так приказывая следовать за ним. Пнул ползающего в ногах человека с деревянной ногой.

– Повеселитесь тут без нас! А этих, – он ткнул в сторону выхода, – потом спровадьте по домам. Нечего им тут ошиваться. Увидели – и пусть катятся судачить! Ваше Величество, королева.

Ода шла за ним в немой тревоге, от которой расковыряла свои пальцы в кровь, и та струйкой сочилась из-под ногтя, добавляя новых красок ее измученному платью. Все звенья ее выкованного плана, по которым она надеялась добраться до цели, порвались. Ни Паветта рядом, ни матушки. Ужасные вещи происходили быстрее, чем она успевала соображать. Дверь королевской опочивальни захлопнулась.

– Почему вы решили справить свадьбу сегодня? – пыталась заговорить короля Ода.

– Я так захотел.

– Где все рыцари? Их не было среди гостей?

– А ты, моя скромница, уж знаешь всех рыцарей королевства? – скабрезно пошутил Ги.

Но Ода не сдавалась и оттягивала страшное.

– Где моя мать?

– Я обещал ее, – неохотно бросил король.

– Обещали?!

– За день отсрочки, – послышался глухой голос Йоммы.

– Помолчи, скотина! – накинулся на него Ги и зашарил глазами по опочивальне в поисках орудия, которым мог наказать брата.

– Годелев потребовал вашей выдачи…

– Он здесь? – вскинулась Ода.

Мешок обезличивал Йомму, но тот тянул шею к сестре – видимо, различал ее силуэт сквозь грубую ткань. А Ги топтался вокруг кровати, спотыкаясь о свои же ноги – это Йомма его задерживал.

– Он ждал ответа две недели, но бы…

– Да смолкни! – крикнул Ги и, неуклюже подхватив пустой ночной горшок, ударил им по колпаку Йоммы.

Следом за тонким звоном послышался сдавленный стон несчастного принца, и мешковину пропитали капли бурой крови.

– Йомма! – позвала Ода и бросилась к брату, чтобы стащить с него проклятый колпак и мешок.

Даже в полумраке комнаты Йомма щурился и моргал. Среди множества ранок и шрамов на его лбу и висках полученная только что кровила. Ода гладила голову Йоммы, его тонкие, как пух, волосы с пролысинами и стирала манжетой струйку крови.

– Мне жаль, Ода, мне так жаль, – извинялся он.

Непослушные руки тела ГиЙоммы не разбирали, приказам какой головы им подчиняться. Старший брат явно подавлял младшего, но Йомма боролся, Ода видела, как он боролся за нее.

– Остановись! Ты знаешь, что неправильно поступаешь! – Йомма по добросердечности пытался урезонить Ги мирно.

– Пусть я неправ, но я в своем праве! – Ги повторял наследную фразу, которая понравилась ему еще в детстве, когда он впервые услышал ее от отца, и которую теперь заполучил вместе с прочими богатствами.

– Какой же грех ты задумал, брат! Не смей! Я все терпел, я всему потакал, но не трогай ее! – вопил он прямо в соседнее ухо. – Нет большего греха, чем принудить и обидеть даму! Что ты творишь?! Ты должен теперь молить сестру, чтобы она за тебя вступилась перед Дамой. Я послан ею с тобой в одно тело, чтобы не допустить!..

В их странной битве Ги пытался не то придушить, не то свернуть челюсть Йомме, но откуда‑то в том взялись силы. Когда пальцы Ги просунулись ему в рот, Йомма прикусил их. Ги завыл от боли. Ода побоялась, что сейчас к ним ворвется не стража, а балаганщики, собравшиеся у двери: она слышала их голоса и поспешила запереться и подтащить сундук к порогу. Принцесса поняла, что все люди в здравом уме оставили двор и примкнули к Годелеву, почти осадившему столицу. Но теперь она одна с теми обозленными душами, которые ни с чем и ни с кем не посчитаются. Она тоже искала в опочивальне то, что послужило бы ей щитом или на крайний случай оружием, но поняла, что всю утварь и украшения разворовали. Ги и Йомма в своем противостоянии топтались на месте, но Ода знала, что Ги победит, – ему всегда подчиняется бóльшая часть их неделимого тела. Он лупил ночным горшком наотмашь по голове Йоммы, и тот терял сознание. Его голова то безвольно падала на грудь, то скатывалась на горб оттого, что ноги их подкашивались. Их бой выглядел так же неестественно и страшно. Ода передвигалась по стенке, чтобы не попасть под шальную руку Ги, размахивающего горшком. Но когда король озверел и колотил уже обмякшего Йомму, Ода не выдержала и повисла на локте Ги.

– Ты убьешь его!

– Давно пора, – огрызнулся Ги и попытался скинуть Оду с себя. – Что он, что Горм – бесполезные придатки!

– Остановись!

Ги выпустил горшок, но только для того, чтобы схватить Оду за волосы. Он потащил ее к кровати и ударил лбом о резной столб. У принцессы потемнело в глазах. Придя в себя, она поняла, что не справляется с Ги – он давил на нее, слишком тяжелый, чтобы его отпихнуть. Голова Йоммы болталась из стороны в сторону рядом с ее плечом. Тогда Ода попыталась привести его в чувство: трясла, звала, но, отчаявшись, дала ему пощечину, которая и привела младшего брата в чувство. Усилием своей воли Йомма отбросил их с Ги назад, и они упали на четвереньки. Видя, что Ги в бешенстве и усмирить его никто не сможет, Йомма нашарил своей рукой колпак – ту самую стальную корону, что так долго истязала его голову. Йомма замахнулся ей и вонзил острые зубцы в тело, ровно в то место, где могла бы пролечь граница между ними, если бы их можно было разделить. Из раны брызнула кровь – ее было так много, она почти фонтанировала, выталкиваемая сердцебиением. Ги запаниковал, принялся обвинять Йомму и вынимать зубья колпака. Йомма отчаянно смотрел на сестру. Ода скомкала простыни и упала к ним на пол. Четыре руки зажимали рану простынями, которые стремительно окрашивались красным.

– Я умру, я умру, – причитал Ги. – Все из-за тебя! Я умру…

Ода и Йомма не разобрали, кого из них обвинял король. Но все трое понимали – он прав в том, что рана смертельна.

– Я за лекарем, – решилась Ода и поднялась на ноги.

Но Йомма повис у нее на подоле и взмолился:

– Не ходи ради нас! Там его свора, ты себя погубишь!

Принцесса боялась, но нежно и осторожно отцепила три пальца брата от платья.

– Я вернусь. Держи вот тут. Я вернусь.

Она отодвинула сундук и, набрав полную грудь воздуха и решимости, распахнула дверь. За ней не оказалось никого. Ода шла, то опираясь на стены, то отталкиваясь от них, потому что ее шатало, и звала на помощь, но коридоры были пусты. Эхо улетало в их даль и возвращалось гонцом, сообщавшим, что подмоги ждать неоткуда. Ода вслушалась: откуда‑то снизу доносились громкие звуки, гомон и крики. Наверняка балаганщики упились, спускаться к ним совсем не хотелось – так страшно, что поджилки трясутся. Но Ода пошла на голоса. Наконец она разглядела людей – одоспешенных и вооруженных. Они шли ей навстречу из другого конца коридора, и, не найдя среди их котт и щитов геральдики эскалотских знаменосцев, Ода в ужасе развернулась и побежала в обратную сторону. Натыкаясь на солдат, принцесса тотчас же бежала прочь, но столкновения происходили все чаще. Ода поняла, что весь дворец заняла чужая армия, и не нашла лучшего решения, чем бежать на кухни, где она надеялась в лифте для спуска корзин с едой добраться до подсобок и, пройдя через них, улизнуть к конюшням. Но новые встречи мгновенно изменяли ее маршрут, и Ода петляла по замку, пока не оказалась у единственной лестницы, ведущей вниз. На свой страх Ода спустилась. В узких темных пролетах видеть дальше нескольких шагов не получалось. На площадке она натолкнулась на отряд солдат, но убежать не успела – следом за ней спустились еще пятеро. Ода забилась в угол и выставила безоружные руки, но общее замешательство прервал мужской голос. Солдат жестом приказал всем не двигаться и потянулся латной рукавицей к Оде. Он, прочистив горло, обратился к ней, стараясь говорить тише:

– Мадам, все в порядке. Мы вас не тронем. Мы пришли сюда бескровно и вам не причиним вреда.

Ода тряслась и все еще отгораживалась от них ладонями.

– Мадам, я – сэр Дега, я вам даю слово, что вы в безопасности. Как вас зовут? К кому вас сопроводить?

Ее била крупная дрожь, такая, что не только зубы стучали, но даже лопатки бились о холодную стену, к которой она жалась.

– Мадам, у вас кровь. Вам нужен лекарь? – пытался воззвать к ней рыцарь.

Его вопрос напомнил Оде, почему она спустилась из королевских покоев.

– Моему брату, – тяжело дыша, ответила она. – Лекарь нужен моему брату, он умирает.

– Кто ваш брат? Отведите нас к нему. Мадам, назовите ваше имя?

Ода медленно опустила руки, затем обхватила себя, чтобы унять дрожь и скрыться от взглядов пары десятков вооруженных мужчин, а потом тихо заскулила и припала к стенке. Рыцарь выжидающе смотрел на нее. Никто к ней не подходил ближе, чем в момент их встречи, поэтому Ода медленно успокаивалась.

– Принцесса Ода, – едва слышно представилась она.

Рыцарь сохранял почтительную дистанцию, но наклонился к ней и попросил:

– Не расслышал, мадам. Как вас зовут?

– Я – принцесса Ода! – во всеуслышание заявила она.

Раздался глухой жестяной лязг доспехов – солдаты вокруг опускались на одно колено и склонялись. Сэр Дега обратился к ней, глядя снизу вверх:

– Ваше Высочество, позвольте вас сопроводить к вашему жениху. Его Величество приехал сюда за вами.

Когда она встретилась с Годелевом, уже светало и предрассветное небо освещало сумрачные своды дворца. Свечи еще не погасили, повсюду толпилось так много людей, что свет становился очевидной необходимостью. После всех сказанных Годелевом слов и не менее красноречивых взглядов Ода выдохнула. Она вдруг поняла, что больше не ненавидит свое платье, пусть за эту ночь и пережившее столько событий, отразившихся на его облике. Пусть оно больше не было чистым и светлым и уже не было только ее платьем, Ода больше его не презирала. И все же, стоило королю потянуться губами к ее руке, принцесса извинилась за грязные рукава. А когда Годелев сказал: «Правда? Я даже не заметил» – и смущенно улыбнулся, Ода поняла, что всегда, всю ее жизнь дело было вовсе не в ее одеждах.

Глава V

Сеятель войн

«В мире множество историй, которые обязательно должны быть рассказаны, просто время для них еще не пришло. Иногда следует подождать удобного случая, чтобы собеседник располагал подходящим настроением и проявил положенное внимание и чуткость. Порой должны пройти годы, декады или целые века, чтобы общество приготовилось выслушать. Важно слушать, что говорит тебе человек, и реагировать своевременно: кивать в знак согласия, покачивать головой, осуждая, скорбно сжимать губы, выражая сожаления, восхищенно улыбаться, чтобы похвалить. Рассказчик все видит. И хороший оратор знает великую ценность молчания – того времени, которое стоит провести в долгой тишине, чтобы слова его стали драгоценными».

Наставления преподавателя риторики Озанна помнил наизусть. Экзаменуя принца, тот заманил его в опасную ловушку. Опасность она представляла для всех: кто ее расставил, кто в нее попался и кто стал свидетелем происшествия. Помимо проверки подготовленных заданий и импровизаций на темы, близкие которым они проходили во время уроков, академик спросил: «Ваше Высочество, расскажите нам о ценности жизни в сравнительной степени: кто сильнее в своем праве на жизнь, а кто имеет таковой долг – выжить? Вы можете выбрать любой жанр – речь, дискуссию или же дебаты».

На экзамене сидели, среди прочих, его учителя древних языков, астрономии и два советника. А возглавлял экзаменационную комиссию король Оттав. Озанна нисколько не сомневался, что последнюю задачку подкинул отец. Озанна знал причины. Озанна спросил:

– А ежели я выберу дебаты, то и оппонента могу избрать? Или такое право положено Его Величеству, а для меня оно является долгом?

Он видел, что отцу отпор не понравился. Король недовольно поправил ворот травчатого джуббона и велел:

– Я просил научить принца риторике, а не искусству пререкаться. Речь.

Озанна разочарованно взглянул на него, медленно втянул носом воздух и ответил:

– Нет, дебаты.

Оттав будто и ожидал чего‑то подобного, но все же пригрозил:

– Исполняй. Я не желаю наблюдать твой характер.

– Нет.

– Это был приказ.

– А что ты теперь мне сделаешь? – безучастно спросил Озанна и тут же с горечью подумал, что ничего.

Поразительным стало то, что Оттав признавал ошибку в воспитании Озанны. Он тогда сказал сыну наедине: «Пусть я неправ, но я в своем праве», – и случайно научил Озанну, каким правителем становиться не стоит. Озанна провалил экзамен, а вытекающими из неудачи последствиями стали участившиеся уроки, бесконечные эссе и пересдача. На ней уже присутствовал Ферроль вместо короля, а теперь в походе чародей мозолил глаза Озанне, но на конфликт не нарывался. Ферроль даже попробовал предложить перемирие, однако сделал это так нелепо и не вовремя – в самом начале пути, – что Озанна даже комментировать его идею не стал. Король Годелев снабдил его и Бланша отрядом солдат в полтора раза многочисленнее, чем у Ферроля, и повелел в де Клев выделить рыцаря в сопровождение. Не сговариваясь, два разных отряда вставали двумя лагерями, а не единым, но ни к разногласиям, ни к противостоянию это не приводило, а только укрепляло всеобщий покой. Путники уже прошли лес и холмы и теперь заночевали у подножья гор. Озанна и Бланш всегда беседовали вечерами, узнавая друг друга и разные миры, в которых жили. Новоиспеченный граф учился у Озанны особенностям придворного быта, а принц все лучше познавал простую жизнь эскалотцев, которая звалась простой по ошибке. Бланш настырно, но так искренне повторил вопрос, который уже задавал ранее: «Кто такой Поль?» – что в этот раз Озанна не захотел уворачиваться от ответа.

– Поль был сыном рыцаря из Вале. Его приставили ко мне компаньоном. Так мне тогда сказали – что мне нужен ровесник благородного происхождения, с которым я могу играть и воспитываться, чтобы не водить дружбу с пажами или с дворянами, которые будут то приезжать, то уезжать, привязанные к семьям. Мне было почти десять, а Полю одиннадцать. Мы скоро сдружились, почти все время проводили вместе. А спустя год началось нечто… – Озанна смолк, подбирая определение тем событиям, но не нашел его. – В общем, я тогда здорово поссорился с Ги. За малым не подрался. Поль стоял рядом, и Ги просто влепил ему такую пощечину с замаха, что у Поля сразу пол-лица покраснело. Я разозлился, ведь это было нечестно – Поль не мог ему ответить. Ги был старше и больше нас, но, сам понимаешь, неуклюжим. Когда они пошли, я поставил подножку и следом навалился. ГиЙомма упали. Криков‑то было… А потом гувернеры пришли за мной – я знал, что меня сейчас будут отчитывать. Ничего больше они не могли сделать, никто не имеет права меня бить, кроме отца, а у того никогда не было ни желания, ни духа нас наказывать лично. Но вместо этого меня просто привели на балкон, с которого я смотрел, как во дворе Поля бьют тростью. Я приказывал им остановиться, но меня вообще никто не послушал. Когда я добежал вниз, они уже закончили экзекуцию. Тогда я узнал, что это за должность такая у Поля. Есть традиция приставлять к принцу мальчика для битья. Они увидели, что мы крепко привязались друг к другу, и теперь наказание работало как положено.

Озанна протяжно вздохнул, нашел прошлогоднюю ветку в снегу и принялся ее ломать понемногу с разных концов. Так он продолжил:

– Я постоянно извинялся перед Полем, заверял его, что не знал о его доле. Но он тогда спокойно признался, что его предупредили. Отец Поля перед отъездом объяснил, в качестве кого он едет. Их семья небогата, а при дворе он получал лучшее образование и перспективы на будущую жизнь. Вот Поль и согласился. Я спросил его, почему он не остановил меня, когда я бросался толкнуть ГиЙомму. Он сказал, что видел, как я сгораю от ярости, и не хотел, чтобы Ги думал, будто может меня унижать. Я рыдал и извинялся, мне было так больно за него и так стыдно за себя. За эту отвратительную традицию. Но отказаться от нее мы не могли и расставаться не хотели. Я поклялся ему быть терпеливым, прилежным и послушным, чтобы он больше никогда не получал за меня наказаний. И я держал слово, но Ги, скотина, какой же он подлый, постоянно жаловался, врал отцу и гувернерам, подставлял меня! Ему доставляло удовольствие видеть, как нам обоим плохо от последствий его наветов.

– Почему ты оставил на него Эскалот? На такого человека? – вырвался упрек из уст Бланша.

– А я должен был потворствовать смутьянам? Собирать крестьян с вилами? Побираться по дворянам, чтобы те тайком слали мне крохи с налогов? Рыцари стоят денег, армия стоит денег, обозы стоят денег; даже если люди идут за тобой по доброй воле, им нужны еда, оружие, доспехи, лошади. Лазутчикам надо платить, кузнецам надо платить, маркитанткам, лекарям, фуражирам – всем нужно платить. А у нас добра нашлось впритык на троих и на хилого осла. Или мне стоило продать приданое Оды, изрядно продешевив, чтобы нас не выдали перекупщики? Я – принц. Не мне чинить междоусобицы в своем же королевстве. После них победителей не остается – потому что нельзя выиграть, завладев могилами и людьми, которым нечего, кроме лебеды, бросить в похлебку, – отразил Озанна.

– Я понимаю, – согласился Бланш. – Что стало с Полем?

– За четыре года его наказывали еще пять раз. После четвертого случая, когда Ги наябедничал, с лихвой приукрасив, ему уже перестали верить, видя, что он так издевается. А за пятый раз виноват действительно я. Попался на том, о чем даже рассказать не могу. Закон велит мне молчать о содеянном. За тяжесть преступления Полю досталось вдвое – уже не тростью, а плетью. Когда я увидел, что сталось с его телом, я молил его о прощении и плакал, как четыре года до этого, но я уже не был ребенком. Самое ужасное, что он меня ни в чем не винил, он знал, что я был счастлив, когда нарушал запрет. Я спросил Поля, как он вынес это – то, что стало с его спиной. А он ответил, что с каждым ударом радовался, что на его месте не я.

Пар, вылетающий изо рта Озанны, сделался гуще, а ресницы намокли. Щеки, и без того румяные от мороза, побагровели.

– Представь, что с твоим близким другом творят подобную несправедливость, а ты бессилен ее прекратить, Бланш. Я тогда взъелся на всех, никого не подпускал к себе, кроме Оды и Поля, с отцом и матерью общался сухо и по делу, когда призывали или сами навещали. Его раны затянулись, и я объявил, что не хочу оставаться во дворце, собрал вещи и приказал отбывать в Вале. Но на первой же остановке случилось то, что нас задержало. Мы расположились в резиденции у моей тетки, вдовы на содержании. И на второй день Поль заболел. Лекарь осмотрел его и сообщил, что у него потница. Меня не пускали к нему, прошло четыре дня, я понимал, что Полю хуже. Я знал, что он умирает, да все знали. Ночью я полез к нему в окно. Можно сказать, я успел вовремя. Ему было очень плохо. Поль все понимал, и он так боялся умирать. Я просидел с ним до утра, сам не заметил, как уснул у изголовья рядом, сидя, как‑то скрючившись, – я так измотался, что даже не сполз. А проснулся оттого, что меня стаскивают с кровати. Разлепил веки, и первое, что увидел, как Поля с головой накрывают его же мокрой простыней. И мне тогда на все было наплевать. За мной постоянно наблюдал лекарь, а когда убедился, что я здоров, меня развернули обратно в столицу. Прямиком к отцу привели. Ему в целом было безразлично, как мы там жили и учились, он все хлопоты свалил на матушку и гувернеров. А тут его просто разрывало – он на меня орал: то, что я не имею права рисковать жизнью, что я единственный принц. Серьезно, он почему‑то в том скандале забыл о существовании ГиЙоммы. Орал, значит, орал, начинал грозиться, но какой‑то ерундой: ссылкой, лишением содержания на год… А я стоял и молчал. Я просто не понимал, догадывается ли он, как же мне наплевать на его угрозы. Думаю, что понимал, потому что говорил и тут же осекался. Я ушел от него с чувством вседозволенности, потому что у него не осталось для меня наказаний. Но беда была в том, что теперь, когда я мог делать все, что вздумается, я больше ничего и не хотел.

Печальная история многое объяснила в Озанне для Бланша, поэтому он задал последний оставшийся у него вопрос:

– Ты и сейчас ничего не хочешь?

Озанна невнятно пожал плечами и выкинул маленький кусочек ветки – всего, что от нее осталось.

– Когда отец озвучил завещание, я понял, что наша с ним воля внезапно совпадает. Отлично было бы проводить сестру в Горм, стать рыцарем и навсегда осесть в Вале, иногда участвуя в турнирах под чужим именем, чтобы на меня не боялись замахиваться хотя бы затупленным оружием. Лучше не придумаешь.

Они больше не говорили о Поле, потому что длинные уши Ферроля всегда навострялись, стоило принцу открыть рот. В горах их лагеря слились в один, и довольно тесный – ради безопасности. Восходить зимой неимоверно сложно, но Ферроль не желал медлить, возвращаться и откладывать миссию до лучшей погоды. Путники схоронили уже третий клад – приходилось отказываться от доспехов и лишней утвари, но оружие никто не желал оставлять. Замедляться тоже не позволяли условия: еде взяться неоткуда, а заканчивалась она стремительно, поэтому рацион урезали. На одиннадцатый день восхождения небо их пощадило и одарило солнечными лучами, а не метелью, как в последние трое суток. Ясный день стал настоящей удачей, хотя и при свете пещеру отыскали не сразу. Солнце клонилось к закату, а отряд уже истоптал площадку перед разломом так, что там и снег не хрустел. Мир представал светлым и скудным на краски. Скульптурным рельефом у входа в пещеру смотрелись заснеженные корни, камни, валуны и то удивительное, что помогло путникам найти вход. Возле разлома стояла фигура высокого воина – не то замерзшего, не то каменного. Вблизи стало понятно, что воин покрыт не снегом, но слоем плотной паутины с ног до головы.

– Вельможа! – окликнул его Ферроль. – Мы пришли с миром, пропустите ли вы нас?

Но тот не обращал на него никакого внимания. Он вовсе не двигался. Воин вроде бы и дышал, но никто не мог уверенно об этом сказать.

– Сэр, я принц Озанна. Представьтесь, кто вы и что здесь охраняете?

Он держал в руках обнаженный меч острием в землю. Он выглядел в точности как охранник пещеры. Но отчего‑то появление незваных гостей его не смутило. Он их попросту игнорировал.

– Он нас не слышит, – констатировал Ферроль.

– Да я уже понял, – огрызнулся Озанна.

– Постойте, – вмешался Бланш и сделал пару шагов вперед.

Ферроль вцепился в его рукав и шикнул:

– Куда собрался?

– Отпусти его, – грозно потребовал Озанна, вытащив меч на треть из ножен, а когда Ферроль повиновался, спросил: – Что ты там увидел?

– Какая странная вуаль… – Он потянулся к паутине. – Как мое покрывало в трущобах.

– О чем ты?

– И как старенький плащ моей матери. Как ткань шатра, где мы…

Пальцы Бланша подхватили паутину и стянули легко, совершенно не порвав. Она взлетела, как шелковый платок, и, подхваченная ветром, улетела ввысь, но растаяла в воздухе раньше, чем успела отдалиться туда, где чуда никто бы и не разглядел. И тогда воин очнулся и словно только что заметил пришельцев, которые возникли у него прямо под носом. Озанна шагнул к нему навстречу, чтобы разглядеть: высокий мужчина средних лет, черные волосы вьются вдоль плеч. На лице выделяется острый длинный нос и такой же длинный подбородок, кожа бледная, отчего черные брови смотрятся как два вороновых крыла, а грудь его скрывает кольчуга, что плетется до самых сапог. Тяжелый двуручный меч хотя и блестит, но выглядит старинным и непривычно огромным, подобно тем мечам, изображения которых Озанна встречал в часословах пятивековой давности.

– Господа, постойте! – попросил он растерянно.

– Мы стоим, – подтвердил Озанна.

– Да… невежливо с моей стороны не встретить вас приветствием. – Он волновался, а еще говорил с вульгарным староэскальским акцентом. – Верно, вас я ждал. Но тяготы ожидания оценить не смог, так справно поработала ткачиха. Вы сбросили пелену безвременья?

Он обратился к Бланшу, не оттого, что тот стоял к нему ближе всех, а по каким‑то причинам, известным только воину. Он оглядел Бланша с ног до головы и отметил знакомство легким наклоном головы.

– Я – сэр Гарлон, рыцарь и поэт Малахитового двора, назначенный в почетный караул над телом благословенного короля Эльфреда.

Бланш переглянулся с Озанной и Ферролем – они нашли того, кого искали. Конечно, чародей не мог не вмешаться:

– Сэр Гарлон! Я Руперт Ферроль, придворный чародей короля Эскалота, я послан народом фей, чтобы пробудить Великого Эльфреда…

– Эко ж, полетел! – усмехнулся Озанна, но мгновенно помрачнел. – Уймись, временщик, а то надорвешься. Сэр Гарлон, Руперт Ферроль здесь по своему желанию. А вот народом фей, кажется, послан все‑таки я. Перед вами Озанна, принц из Лейтинов, правящих Эскалотом, сквайр короля Горма.

– Как «короля»? – удивился Гарлон. – Неужто Горм вновь откололся от прочего Эскалота.

– Уж триста лет как, – ответил Озанна.

– Как скорбно узнавать, что Эльфредова империя распалась на маленькие королевства и труд его не сохранен потомками… Ох, триста лет, – сокрушался Гарлон.

Ферроль вновь обошел Озанну в прямом смысле слова, обогнув его так, чтобы тот его не схватил за шиворот.

– Сэр Гарлон! – воззвал Ферроль. – Я здесь как раз затем, чтобы вернуть Эскалоту былое величие!

– А, да? – громко удивился Озанна.

– Паяц горазд встревать, но я несу волю правящего короля Эскалота!

– Все так, сэр Гарлон, и подробностей вам лучше не знать. – Озанна почему‑то не мог сдержать язвительность, что так и сочилась из уст.

– Помолчи, изменник!

– Ты сейчас задохнешься от важности…

– Вы для чего пожаловали, господа? – вернул их внимание Гарлон. – Если решать свой спор, то я в вашем раздоре не приму сторону. Я имею предписание: в пещеру к королю войдет лишь один.

– Тогда иду я! – решился Ферроль и попытался проскочить.

Но Озанна ловко его скрутил, отчего тот осел на снег, кривясь от боли.

– Я тебе сказал успокоиться? – выплюнул принц, отбросив его руку, когда чародей уже изображал муки боли, а потом обратился к Гарлону: – Вам известно, кто и зачем должен войти к королю, который там покоится. Назовите все условия, а мы решим, кому из нас должно идти дальше.

Гарлон с уважением посмотрел на Озанну. Оценив его рассудительность, рыцарь решил, что стоит все рассказать путникам без загадок:

– В усыпальницу водвориться дозволено лишь одному человеку в моем сопровождении. Он должен быть достоин встречи с моим королем – ему приятнее блеска регалий порядочная человеческая натура. Но меж тем стоит помнить, что предписано тревожить владыку не для дружеской беседы, а для новых свершений во имя Эскалота, а потому человек этот должен сознавать, что вернется он с единым намерением и множеством мыслей, но все они пожалованы ему будут для государевых дел.

Озанна вскинул брови и встал руки в боки. Ему все это не нравилось, и он одним взглядом старался показать свое мнение Бланшу.

– Озанна, если не тебе… – начал уговоры Бланш.

Но снова влез Ферроль:

– То мне. Я снарядил поход, я был его идейным вдохновителем.

Принц закатил глаза и процедил:

– Экая у нас неурядица, сэр Гарлон: вот Руперту туда надо, аж ползти на карачках готов в пещеру, но человек он, конечно, последний. Я – тоже не образец благочестия, будьте уверены, но так уже пошло, что рекомендации имею пристойные. Однако мне в эту вашу усыпальницу совсем не хочется…

Гарлон протяжно выдохнул. Ему нужно было решить, как поступить с гостями.

– Господа, все не так, как полагалось. Я приставлен сюда, чтобы стать вам первым испытанием, а меж тем вы испытываете меня. Может, среди вас найдется хотя бы один рыцарь?

Вперед вышел тот, который присоединился к ним в де Клев по воле Годелева.

– Я – сэр Анжус, рыцарь-пальер. Чем я могу помочь?

– Приятно познакомиться, сэр Анжус. Вы меня можете заверить во всем сказанном этими господами? – спросил Горлан.

– Все так, насколько мне известно. Принц Озанна славится как честный и храбрый юноша, а о Руперте Ферроле мне известно мало.

Гарлон решался.

– Раз так, я отправлю вас обоих в пещеру, так уж и быть. А сам останусь сдерживать кару за ослушание. Что должен делать, я знаю. Но ждать вас буду до рассвета, – изрек Гарлон. – Принц Озанна, я вам вверяю свой меч – вы им прорубите проход к усыпальнице скорее, чем всяким прочим оружием.

Когда принц и чародей вошли в пещеру, Гарлон подпер руками своды разлома. Груда камней легла на его плечи, но рыцарь держал их, как мешки с мукой, поднатужившись, но не надрываясь.

Оступаясь на скользких и крошащихся камешках, Ферроль возмущался так, что его скрипучее эхо гремело по всей пещере.

– Вот она – твоя суть: заставляешь меня идти первым, а сам тыкаешь в спину мечом, – брюзжал он. – Тебе его доверили для весьма конкретной цели. Корни пройдены, почему и меч ты там не оставил?

– Не захотел, – пожал плечами Озанна.

Чародей изводил его упреками и придирками все то время, что они шли сквозь пещеру.

– Хорош принц, потакающий лишь своим желаниям! Не подумал, что твоя порочность стала причиной, по которой отец сослал тебя в Горм, а трон оставил пусть и более слабому, но зато прилежному и смиренному брату?..

Заливистый хохот Озанны озарил огромное пространство вокруг них: темное, с единственным лучом лунного света, ложащимся на ладью у замершего «водопада» – каменного чуда, которое оба они видели впервые в жизни.

– Все так, Руперт, я – порочен, а Ги – прилежен и смирен, все так. Часто себе это повторяешь, чтобы ненароком не напутать? – забавлялся Озанна, перепрыгивая мутные голубые лужи, которые в серебристом свете словно светились изнутри. Принц двигался изрядно проворнее Ферроля, и последнего собственная неуклюжесть и ловкость Озанны сильно раздражали. Испугавшись того, что принц вооружен грозным двуручником, Ферроль потребовал у сэра Анжуса доспехи и теперь пыхтел, гремел кольчугой и кирасой. Он зачем‑то еще нахлобучил шлем, однако когда повелел дать ему оружие, каждый отказал в просьбе. В Озанне никто не усомнился, а вот второе оружие грозило неизбежной резней. Поэтому Ферроль шел, тяжело одоспешенный и злой. Но бесился чародей в своей неподражаемой манере – оскорблял. Озанне же все было нипочем. Отчего‑то он ощутил, будто окреп в этом походе, сам еще не разобрав причин. Он доверился Годелеву со своей единственной потаенной болью о матери и сестре, а на все прочее закрыл глаза, уверенный, что такой старый мир со всеми задачками справится без него. Принц так хотел, чтобы традиции старого мира не напоминали ему о себе новыми испытаниями. Но вот, минув озеро в центре пещеры, они оба оказались у трухлявой ладьи и поднялись на борт. Нога Озанны провалилась в сгнившие доски, он ухватился за край щита у подножия погребального ложа, и гнилая древесина рассыпалась в щепки.

– Осторожно! Это величайшее наследие Эскалота! – завопил Ферроль и почему‑то попытался сгрести щепки в кучу.

– Не думаю, что Эскалот настолько обеднел, – бросил Озанна, легонько пнув одну деревяшку.

Его фамильярность взъярила Ферроля не на шутку:

– Богохульник! – злопыхал он.

– Так он же не святой, – спокойно парировал Озанна, указав на тело короля.

– Безответственный юнец!

– Ага, именно безответственность – причина, по которой я сейчас в твоей компании стою над телом какого‑то великого мертвеца.

Принц с интересом принялся изучать письмена на оружии и торце ложа, но расстроился, не распознав ни единой буквы.

– Я не удивлен…

– Руперт, заткнись! – раздраженно шикнул на него Озанна.

Принц долго сидел, вцепившись в край усыпальницы. Он нервно ковырял его, соскребая слой пыли, застарелой грязи и мха. Озанна торговался с собой и сошелся в цене с совестью.

– Я пожалею об этом, но может, и нет, – произнес он и взглянул на Ферроля. – Либо тебе не достанется ничего, либо ты чего‑то да стоишь, если этот самый король разглядит в тебе достойного проводника. Попробуй призвать его, Руперт, я не вмешаюсь.

Озанна встал и в пригласительном жесте пропустил чародея к телу Эльфреда. Сам проверил рукой прочность кормы и, убедившись, что та не обвалится под его весом, присел на борт. Он считал про себя, чтобы не уснуть и не задержаться надолго, – им предстоял обратный путь, а Гарлон обещал сдерживать обвал до рассвета. Ферроль сначала долго кружил над королем, выискивая знаки, становился на колени, молился Даме, молился искателю, молился защитнику, умасливал Эльфреда такими речами, какие обыкновенно лил в уши Оттава:

– Ручаюсь, что не найдется человека более преданного Эскалоту, чем я!

Но все тщетно, Эльфред лежал, мертвый, сгнивший, рассыпающийся на части. Озанна поджал губы.

– Я – искатель Истины! Я человек, который… – заходился Ферроль.

– Довольно, – негромко прервал его воззвания Озанна.

– Я должен попытаться!

– Пытался уже. – Озанна сонно прищурился и посмотрел в темноту пещеры, туда, где свет не обласкал озеро и камни, а только чернота занавесила выход. – Похоже, величайшему королю Эскалота не понадобился временщик.

Кряхтя от тяжести кольчуги, Ферроль поднялся с колен и принялся наступать на Озанну, но вовремя остановился, услышав треск под ногами. Однако же от спора не отказался.

– Тебе не понять: ты – прост и бесполезен и только по глупости судьбы рожден принцем, – плевался он, на что Озанна хмыкнул, соглашаясь. – А я из благословенного дарами народа! И вот он, мой дар. – Он ткнул указательным пальцем в мертвое тело.

– Бедово у тебя как‑то с дарами, Руперт. Ни с одним не заладилось, – без былого веселья сказал Озанна. – А хочешь, я укажу тебе, почему?

– Откуда тебе‑то знать?

Принц сложил руки на груди и принялся объяснять мысль, которая взбрела ему в голову еще в первые дни похода:

– Бланш учится владеть своим талантом и успел усвоить главный урок. Об этом не пишут в трактатах, которыми ты вечно обкладывался, будто они сами собой источают чудеса и напитывают ими. Все не так, Ферроль, все не так, – говорил Озанна и замечал, что чародей с жадностью внимает ему. – Леди Бэсс сказала, что чудо воплощается, когда в равных пропорциях…

– Смешиваются порядок с его нарушением, – хором с принцем договорил Ферроль. – Ты пытаешься учить меня моей науке и не казаться смешным?

– Да, Руперт, именно это я сейчас и делаю. И если о порядке тебе известно достаточно, то о хаосе ты не имеешь никакого представления. Видишь ли, еще леди Бэсс сказала Бланшу то, чему учат в семьях фей, но не пишут в свитках и книгах. Чудо фей всегда порождено любовью – она и есть тот беспорядок, что нарушает обыденность вещей.

В насмешке над самомнением принца Ферроль обнажил зубы – местами желтоватые, но для его лет пристойно сохранившиеся. Он, посмеиваясь, ответил:

– Старуха рассказала мальчишке сказку, чтобы тот не чувствовал себя неудачником.

– Ну да, ты‑то лучше всех знаешь, каково им быть.

– Слушай, принц! – рявкнул Ферроль уже серьезно. – Если бы воистину любовь являлась причиной магии, то половина фей владели бы только своей немощью. Посмотри на деяния самых великих из них – лжецы, тираны, убийцы целых народов!.. Феи сеяли все войны, они же в них и расцветали, где здесь любовь?

Но Озанна подготовился к вопросу, потому что обсудил его с Бланшем и нашел для того ответ.

– А ты думаешь, что любить могут только хорошие люди? Такие нравоучения сродни россказням деревенских стариков, что, мол, всякая любовь, сотворившая ужас, – не любовь вовсе. Но не все ли равно, какую оценку дают ей простаки? Ведь все, что ощущается как любовь, любовью и является. Ради нее часто лгут, зачинают раздоры, в ней рождаются незаконные дети, а если спросишь женщин, что им несет любовь нежеланных мужчин, то не найдешь ничего прекрасного. Извратившись, любовь не исчезает, хорошо это или плохо. Но твое нутро не смогло отыскать даже подобного чувства. Тебе не из чего творить чудо – ты даже себя презираешь, Руперт. А потому заканчивай с представлением. Не трогай эти старые кости, покуда все здесь не развалилось под кобыловы копыта.

Озанна, повесив голову, пошел мимо Ферроля, так заверяя в своей готовности покинуть это место. Но чародей не сдался:

– Я никуда не пойду!

– Оставайся, но учти, что навечно, – бросил ему принц.

Он удивился тому, что в шорохе камней и своих шагов не расслышал, как сзади подкрался Ферроль и повалил его навзничь, а потом попытался утащить за воротник обратно на борт, но перехватил за волосы, отчего Озанна даже пробежал пару шагов обратно, прежде чем высвободился.

– Что ты творишь, бешеный?!

– Тогда обратись к Эльфреду ты! – закричал Ферроль.

– Зачем мне это надо? Я здесь, но я не понимаю зачем, если только не проследить за твоими попытками испортить жизнь моей семье!

Опустив глаза, Озанна заметил, что в руке чародея сверкнул кинжал. И принц сказал:

– Не будь глупцом, я одолею тебя.

– Раз ты принц, раз уродился меж Лейтинов, возьми и исполни долг! – настаивал Ферроль, грозя кинжалом. – Пусть через тебя, но я принесу Эскалоту величие.

– Да в пекло твое величие, Ферроль! – сорвался Озанна, и тогда чародей кинулся на него в попытках за шею подтолкнуть к одру короля.

Они сражались: бессмысленно, неуклюже, ухая и нанося друг другу незначительные раны. В конце концов Озанне надоело противостояние, и он урезонил Ферроля, ударив его в нос навершием меча. Но, завыв, чародей зажал переносицу и предпринял новую попытку. Тогда Озанна вспорол ему ногу – не прикрытую латами внутреннюю сторону бедра, за малым не задев пах. Ферроль ревел и оседал возле погребального одра Эльфреда. Тяжело дыша после боя, Озанна смотрел на корчащегося чародея.

– Да что с тобой такое, безумец? – спросил принц.

– Порох все изменил… Я все просчитал: зачата война, и она не закончится легко, – гнусавил он, все еще зажимая нос, из которого шла кровь. – Нас приведет к победе только такой король, как Эльфред, в нем чудом фей накоплена вся память Эскалота, вся мудрость его правителей и вся жажда победы его героев. Нам нужен он! Иди и сделай что должно, мальчишка, хватит жалеть себя!

Озанна слушал его ошарашенно, он верил Ферролю и его за это ненавидел.

– Да, отвратительная закономерность – когда кто‑то говорит о величии, значит, речь зашла о войне, – вымученно ответил Озанна, оглядывая своды над головой.

– Иди! – рычал Ферроль, шипел и рвано выдыхал сквозь зубы.

Отложив меч, Озанна подошел. Все внутри него упиралось, уговаривало уходить отсюда, он так не хотел говорить то, что нужно сказать, потому что откуда‑то знал, что Эльфред ему откликнется. Принц встал над его телом и всмотрелся в оголенный оскал королевского черепа. И он ничего иного не увидел, но услышал – крики. За множеством душераздирающих воплей жертв, разобщенных в словах, но сроднившихся в боли, принц различил единый надвигающийся хор голосов. Они скандировали имя. Озанне показалось, что бесчисленная армия кричит «Эльфред» или его собственное имя. Но по мере того как бесконечный страх рос в его груди, имя все больше походило на незнакомое ему. А голосов становилось неисчислимо, неисцелимо много. И Озанна знал: они никогда не смолкнут. Он сделал шаг назад и оглушительный грохот криков, взрывов и какого‑то неизвестного чудовищного клекота прекратился. А ужас остался. Озанна не слышал их, но не сомневался, что весь мир теперь звучит так.

– Нет, – едва разлепив пересохшие губы, сказал принц.

– Трус! Изменник! Ты – слабый! – винил его Ферроль.

Его лицо, перекошенное ненавистью, заливалось кровью из носа и выглядело пугающе, потому что теперь Озанна принес с собой страх из того места, в которое заглянул.

– Ты прав. Но я не буду. – Он протянул руку чародею. – Вставай, я доведу тебя до выхода.

– Слабак! Я остаюсь!

– Рассвет уже скоро. Тебя здесь замурует. – Озанна не убирал руки, но Ферроль плюнул ему на ладонь.

Принц без обиды вытер ее о полы плаща.

– Как знаешь.

– Я буду пытаться! Я не устану пытаться! – орал он вслед Озанне. – Будь ты проклят! Будьте вы все прокляты!

Его эхо гнало Озанну до самого выхода, и, когда он покинул пещеру, уже рассвело – в темноте туннеля принц не узнал о взошедшем солнце. Но проход остался свободен, а Гарлон дожидался его с остальным лагерем. Выходя, Озанна задрал голову и увидел странное – камни будто замерли в полете, когда уже катились с откоса. Принц вопросительно оглядел дожидавшихся его людей. Гарлон ответил:

– Как мне ни было жаль, а я – человек слова и должен был сдержать его, с рассветом сбросив груз с плеч. Но никто же не запретил мне подсказывать графу, как ему распорядиться его умением, – улыбнулся рыцарь, глядя на смущенного Бланша.

– Это ты сотворил? – восхищенно спросил Озанна, оглядывая огромные валуны, повисшие в воздухе.

– Да, – скромно ответил Бланш. – Но благодари за идею сэра Гарлона. Я расплатился только условием, при котором им будет суждено упасть.

– И?

– Когда туда войдет один человек – чтобы никто больше не нарушал правила.

– Большое чудо, должен вам сказать, – оценил его умения сэр Гарлон. – Для ученика, лишь ставшего на путь сознательного творения, удивительное! Но что же Руперт Ферроль?

Принц виновато мотнул головой.

– Он обезумел и захотел остаться.

А потом Озанна решил обезопасить это место еще больше.

– Сэр Гарлон, я вынужден настаивать на том, чтобы вы пошли с нами.

– Здесь мой пост.

– В нем больше нет нужды. Если однажды найдется тот, кому захочется потревожить Эльфреда, он сделает это по всем правилам. Но лучше бы – нет.

* * *

Счастливые дни Оды наступили: она больше не боялась за жизнь свою, матушки и брата. Весть о том, что Озанна уже на пути в Эскалот, принес сам Годелев. Он же заверил ее, что дождется с ней Озанну, чтобы возвести наследника на престол и приглядеть за неспокойной столицей. Благостные дни, такие светлые в белом снегу, ясном небе и добрых новостях, омрачали черные одежды Оды. Она проводила Йомму, передав его душу в вечные объятия Дамы. Он умирал мучительно – от заражения крови после того, как Ги испустил дух. Ода не отходила от постели Йоммы, даже когда он спал. Она не хотела, чтобы брат, не привыкший жить в одиночестве, умер, не найдя поблизости теплых рук. Даже пройдя сквозь весь Эскалот и долгую ночь ложной свадьбы, Ода не сомневалась, что трое суток, пока умирали ГиЙомма, стали самым тяжелым испытанием. Ги клял всех, плевался, плакал от несправедливости, что умирает раньше Йоммы, требовал записать королевское завещание. Но лекарь Джошуа диагностировал предсмертную горячку, и безумного короля никто не послушал. Все понимали, отчего Ги догорал в последние часы – от безмерной зависти к Йомме вкупе с непониманием. Как так, думал он, случилось, что с его стороны постели не нашлось никого, кто бы пришел прощаться, сожалеть, плакать и молиться? Почему Ода сжимает левую неполноценную руку, почему Годелев выказывает соболезнования его брату, почему Ивонна просит у Йоммы прощения за то, что не стала им матерью, почему слуги, уносящие нетронутые тарелки и ночные горшки, с благодарностью кланяются герцогу, а не королю? А когда голова Ги обмякла, Йомма посмотрел на соседнюю подушку тяжелым, проникновенным взглядом, а после – на Оду, на тесный мир вокруг, и сказал: «Не знаю уж, сколько у меня времени. Но не могу поверить, что проведу его свободным». Йомма покинул Оду тихо и безмолвно, она догадалась о том только потому, что большой палец левой руки перестал гладить ее костяшки. Ода поднесла маленькое зеркало к губам Йоммы и заплакала, когда его гладь осталась не замутненной дыханием.

Озанна, прибывший в столицу, увидел сестру в трауре и запаниковал.

– Ода! – воскликнув, Озанна обнял ее и тут же отодвинул, чтобы оглядеть и убедиться, что наряд ее полностью черен. – Что с матушкой? Где она?

– Будь покоен, она в здравии, просто ушла на вечернюю молитву в недостроенный собор к брату Джонату. Это… это из-за Йоммы. И, конечно, Ги.

– Носишь по нему формальный траур, а он и такого не заслужил. – Озанна, еще в дороге узнавший о ложной свадьбе, не жалел о брате. – Ты ему не вдова. Он же ничего тебе не сделал?..

Он спросил почти шепотом и с замершим сердцем. Ода стыдливо покривилась и помотала головой.

– Нет, ничего. Да и венчания никакого не было – он выставил уличную девку в моем платье. Я только сожалею о Йомме.

Озанна выдохнул и поспешил успокоить сестру в объятиях. Вопрос коронации стоял остро – страна уже корчилась в смуте, и необходимость фигуры в короне во дворце Эскалота стала всем очевидна. На совете сидели доверенные лица Ивонны, сама вдовствующая королева, Озанна, Ода и приглашенный Годелев, потому что среди прочего решалась и судьба его невесты. Приехала даже леди Бэсс.

– Это будет самый быстрый совет, ведь наследник очевиден, – начала Ивонна.

– Не всем, матушка, – отозвался Озанна. – О первенстве Оды всем известно.

– Но я уступаю, – тут же заверила она. – И по закону, и по собственному желанию.

– Я не сомневался, но дело не в тебе, – ответил Озанна. – Людям не нравится быть обманутыми. А Лейтины их обманули. Мы должны заверить народ в том, что впредь такого разлада меж нами не случится.

Совет молчал, внимая принцу, – тот был прав, и правота его нависла над Эскалотом церемониальным мечом, каким обычно рубят королевские головы.

– Теперь недовольных не устроит любой из вариантов, потому что мы просто показали им эти варианты, – продолжил Озанна.

– Вы во всем правы, Ваше Высочество, – подтвердила леди Бэсс. – Но что с вашим делом, ради которого Руперт Ферроль навсегда остался в пещере? Вы принесли с собой весть об успехе?

– Нет, леди Бэсс, не принес. Все потому, что в том деле не могло найтись успеха больше, чем потерь. Я выбрал меньшее из зол, пусть для вас сравнение и не будет очевидным, – туманно отвечал Озанна.

Леди вскинула брови и не стала спорить.

– Но вы же примете правление и возложите на себя корону? – спросил Годелев.

– Да, сир, но я бы предпочел стать рыцарем прежде, чем королем. – Печальная улыбка тронула губы Озанны.

– Я бы предложил вам посвящение, но в нем не будет чести.

– Согласен, отказался бы и сам.

– Так что тревожит тебя, Озанна? – спросила Ода.

Он взглянул на Ивонну и задал вопрос:

– Кто из вас, матушка или леди Бэсс, желает поведать нам поучительную историю об изгнании фей и семейных проклятиях?

– На вас проклятие прервалось! Вы родились здоровыми! – с надеждой произнесла Ивонна.

– И здорово нахватали проблем – как раз на двоих. В этом ведь смысл проклятия, леди Бэсс? Всегда разделять нас?

Фея встала со своего места и прошлась вдоль сидящих в ряд Лейтинов, рассуждая:

– Верно говорите, принц, в этом смысл: делить ваши земли, вашу кровь, чтобы гордыня, свойственная роду, тоже делилась поровну между его членами. И чтобы власть не сосредотачивалась в одних руках – это все‑таки и наказание.

– Какая форма смирения устроит фей?

– Принц, вы как дитя! – всплеснула руками леди Бэсс. – Кто же даст вам ответ, когда именно он и снимет с вас проклятие?

– В последнее время я только и делаю, что отказываюсь от власти и от величия, но мне почему‑то продолжают их упорно подсовывать, – пожаловался Озанна, скрестив пальцы на животе. – Ежели я вновь отрину королевские права в пользу единства моей семьи и народа, вы простите Лейтинов?

Заинтересованный взгляд леди Бэсс встретился с пронзительным взором принца.

– Изложите подробнее, – попросила она.

– Я приму правление и возложу на себя корону, но только чтобы сохранить покой в семье сестры. Однако я не возьму жены и не рожу детей. На мне прервется мужская ветвь Лейтинов…

– Не делай этого, прошу! – взмолилась Ивонна, вскочив во весь рост.

Но Озанна усадил ее на место одним взглядом.

– А мои племянники, – он указал на Оду и Годелева, – станут наследниками, но уже не разделенных королевств, а единого Эскалота. Да, сир, я предлагаю вам равный обмен: присоединиться к моему королевству, спустя поколение, но править в нем будет ваша династия.

Над их увенчанными головами снова повисло молчание, но теперь в нем порхала надежда на новый лучший мир. Годелев с интересом глядел на всех присутствующих, и первой заговорила леди Бэсс:

– Фей устроит такое решение.

– Если вы даете гарантию, что не станете наказывать за грехи деда мою сестру, то я отменю его указ. Феи, желающие того, могут вернуться в свои эскалотские земли, – пообещал Озанна.

В благодарность леди Бэсс присела в глубоком реверансе.

– Это складный договор, и мне стало бы неловко его нарушать своим отказом, – принялся размышлять вслух Годелев. – Я хочу спросить принцессу, чего бы желала она?

Ода не ожидала, что ей дадут слово в столь важном обсуждении, а потому сначала робко пожала плечами, а потом ответила:

– Пока вы говорили о государственных делах, я думала о детях. Я бы хотела много детей. – Она, покраснев, посмотрела на Годелева. – И мне бы не хотелось, чтобы они однажды сражались друг с другом. Или их дети, мои внуки, сражались. Я буду счастлива, если Эскалот снова объединится, как в прошлом.

Годелев отчего‑то тоже засмущался и, глядя в пол, сказал:

– После того как вы заговорили про множество детей, я не найду в себе решимости вам в чем‑то отказать.

В конце фразы он все же взглянул на Оду, и они тут же отвернулись друг от друга, откладывая продолжение разговора. Присутствующие на совете тихо посмеивались, словно стали лишними свидетелями беседы, не предназначенной для посторонних ушей. Решение в действительности устраивало всех, иначе могло быть только в одном случае: если хотя бы в одном человеке взыграет жажда власти и величия. Но сегодня все, кто вершил судьбы стольких людей, смогли договориться. На выходе из зала ждали Бланш и Гарлон, которого тут же представили леди Бэсс. Она отметила, как превратна судьба, которая свела двух юношей из разных веков, и что фее дивно наблюдать контрастное сочетание их талантов.

– Добрая весть, господа: король Озанна обещает после коронации пресечь гонения на фей, – бодро сообщила леди Бэсс, безмерно довольная удачным для ее народа исходом совета.

– Гонения на фей? Отделившийся Горм? Что здесь творилось шесть веков? – удивился Гарлон.

– Что бы ни сотворилось, а я постараюсь исправить несправедливости, – заверил Озанна. – И, конечно, мне нужна будет помощь. Я не намерен прикармливать чародеев, каким был Ферроль. Жду, что истинные феи придут ко мне на службу. Сэр Гарлон, я предлагаю вам остаться при моем дворе.

Рыцарь поклонился, сполна оценив предложение.

– Для меня честь услышать это, Ваше Величество. Но не сочтите за оскорбление, я уже имею другие виды.

– Вы не держите их в секрете? – с интересом спросил король.

– О, нет. Я бы хотел познать новый мир во всех его краях: я слышал, он разросся. Мой меч послужит вам, если призовете, но я бы предпочел поэзию войне.

– Как странно мы роднимся с вами в желаниях, – отметил Озанна. – Я не держу вас. Спокойной дороги! И благодарных слушателей, конечно!

– Благодарю, сир. – Гарлон снова поклонился. – Верховная леди, но я жду и вашего дозволения. И благословения, простите за дерзость.

Леди Бэсс внимательно оглядела его, приоткрыв рот, словно слова вот-вот уже готовы сорваться, но она жонглировала ими и меняла в последний момент, пока не выпустила, наконец, на волю:

– Благословляю – ступайте, рыцарь-трувер, пойте свои песни.

Когда Гарлон и леди Бэсс покинули их, Озанна обратился к Бланшу:

– Так странно, что все, кто был мне приятен, теперь оставят меня. Я рад, что матушка никуда не уезжает. Проводи мою сестру, Бланш, и пригляди за ней. Годелев – хороший человек, но я буду спокоен, зная, что ты станешь ей опорой.

– Я бы лучше стал опорой тебе, – ответил Бланш. – Если разрешишь остаться в Эскалоте.

Озанна усомнился, не подвел ли его слух. Он рвано выдохнул и улыбнулся, скинув ношу грядущего одиночества. Больше всего принц печалился из-за расставания с Одой, привыкший быть повсюду вместе с ней еще с материнской утробы. Озанна приложил ладонь к солнечному сплетению, которое ныло от тоски и скручивалось, как от голода, от страха не найти поддержки, сидя на вечно холодном троне в главном зале. Теперь ничто его не страшило. Озанна не боялся хода времени – он знал, как распорядиться каждым мгновением.

Эпилог

Король стоял на пороге храма Белого Сердца. За семнадцать лет крышу почти достроили два поколения каменщиков. Бессменный архитектор проекта преставился прошлой осенью, а молодой сменщик утверждал, что с его революционными методами укладки и сведения собор достроят за каких‑то семь лет вместо запланированных тридцати. Озанна благословил его, выделил средства на новые материалы и поспешил вернуться во дворец. Когда приезжала Ода с племянниками, вся столица расцветала. Как и обещала, она родила Годелеву восемь детей: шесть девочек и двоих мальчиков, среди которых не нашлось близнецов. Самая старшая ее дочь уже вошла в ту пору, в которой сама Ода вступила в брак. Озанна улыбался, глядя на шумное семейство, а Ода погладила его висок и тонкие веки.

– Ты стареешь, братец. Столько морщинок добавилось…

– Я просто забрал все твои, – нежно ответил он.

– Но и мне приходится уступать возрасту, – грустно отозвалась она. – Мой лекарь запретил мне впредь иметь детей.

– Ну и слава Даме, – приободрил ее Озанна. – На Леоноре у нас как раз закончились графства.

Словно поняв, что говорят о ней, малышка заплакала в руках кормилицы. Ода зашикала и потянулась к младшей принцессе.

– Я хотела поговорить с тобой, – прошептала Ода, покачав Леонору и вручив ее обратно нянькам.

Она жестом повелела отойти от них с королем. Озанна наклонился к Оде.

– Уже несколько лет мне снится один и тот же странный сон. Я вижу туманные поля Эскалота, и я хожу по ним. Мне очень тяжело, – делилась она и видела, что брат хмурится. – И мои ноги будто скованы цепями, которые я перетаскиваю за собой. Неведомые звери следуют за мной, я не вижу их, но постоянно слышу их рык подле. И просыпаюсь такой уставшей.

– Я знаю. – Озанна нашел ее руку под складками плаща. – Мне снится похожий сон. Я увязаю в болотах, в мертвых телах, в каких‑то длинных, нескончаемых, незакопанных могилах, но все иду и иду…

– Что это за место? Не туда ли Дама отправляет провинившихся?

– Если бы место служило наказанием, то ты стала бы последним человеком, которого туда сослали. – Озанна притянул ее за затылок и поцеловал в лоб. – Есть ли что‑то во снах, что приносит тебе облегчение?

Подумав, Ода ответила:

– Да. Точно знаю, что оно там есть. Я ищу тебя. Во сне вспоминаю, что ты есть, и ищу.

– Находишь? – надломившимся голосом спросил Озанна.

Ода сглотнула ком в горле.

– Нет, но иногда чувствую, что ты где‑то близко, и тогда все приобретает какой‑то смысл.

Они оба опечалились разговором и гладили руки друг друга.

– Как Бланш? – отвлекла его от тревожных мыслей Ода, но брат только поджал губы.

– Ему здесь скучно.

– С чего ты так решил?

– С того, что он собирается в далекое путешествие за море.

– На запад?! – удивилась Ода.

– Нет, на юг. Моряки привозят истории об островах, на которые Бланшу зачем‑то понадобилось. Он и сам не знает: изучает карты, собирает знания и команду. Я его не держу, – расстроенно проговорил Озанна. – Говорит, через пять лет отправится в плавание.

– Он из рода фей, – объяснила Ода, более сведущая в их натуре. – Им неймется изучать мир.

– Наверно, – согласился Озанна, но в лице не изменился.

– У тебя проблемы, ты знал? – не унималась Ода, уже шутливо трясущая Озанну за плечо.

И тот потихоньку сдавался, расплываясь в улыбке.

– Да? Ну, не знаю, это не мой ребенок сейчас пытается съесть волосы сестры, – хохотнул король.

– Что? О Дама! Хавейн, отпусти Луизу немедленно! – Она побежала к детям и оттащила сына от косичек Луизы. – Смешно тебе, братец?

– Да, – открыто веселился он. – Я скучаю по вас постоянно, но, когда вы приезжаете, смотрю и благодарю Даму за то, что надоумился дать обет безбрачия леди Бэсс.

Растрепанная Ода сдула с лица локон и скорчила гримасу, дразня брата.

– А это и есть твоя проблема, – уже серьезно сказала она, подняв сына на руки. – Ух! Графиня из Шевальона утверждает, что восемнадцать лет назад именно из-за нее при дворе разгорелся скандал, после которого она уехала.

– И это моя проблема? – не понял Озанна.

– Да, потому что в том самом скандале ты последний раз разругался с отцом.

– А-а, – задумчиво протянул он, вспоминая.

– Она всем болтает, что ее сын похож на тебя.

Озанна прыснул, и от широкой улыбки снова проявились все морщинки вокруг глаз.

– Ну, пусть привезет, покажет. Может, правда, похож…

– Озанна, бастарды – это не смешно.

– Да нет, это смешно, – безразлично ответил он. – Ода, ты сама знаешь.

Ода присела рядом и пересадила Хавейна к Озанне на колени. Малыш тут же потянулся к его волосам, но у короля они оказались короткими, как и детские руки.

– Но сплетни… – пыталась вразумить его Ода, однако Озанна не дал себя наставлять.

– Всегда были и будут. Не без причины ожидал, что такие юноши, «похожие на меня», однажды начнут появляться по всем провинциям Эскалота. Мой обет влечет за собой последствия. Игнорируй. В отличие от своих детей…

Ода проследила за его взглядом и, охнув, снова сорвалась разнимать на этот раз дочерей под звонкий, почти мальчишеский смех Озанны.

Через пять лет после начала сборов Бланш, как и намеревался, покинул двор и отправился в путешествие к островам Осколки Материи. Не дойдя до пролива между материками, корабль попал в шторм и затонул. Бланш, восьмой граф Шилта, придворный чародей Эскалота, погиб в кораблекрушении, не оставив наследников. Вместе с ним на многие века был утрачен дар часовщика. Но мир, соблюдая порядок, лишившись одного чуда, заимел новое. Сэр Гарлон прожил многие плодотворные годы и основал род Труверов. В летописях сохранилась история о первенцах эскалотских – трех детях Оттава I. Каждый из них имел законные притязания на престол. Их судьбы резонно заняли главенствующие места в памяти об эпохе Раннего Прозрения, когда Эскалот и Горм навсегда объединились в одно королевство. Здесь, на меже веков и культур, поля Абсолюта засеяли озимые идеи единой нации и государства. Они залегли по всем землям доспехами и мечами павших, и оставалось ждать, когда стальные посевы взойдут.

Книга VI

Потерянный двор

Пролог

 

А у матушки моей, а у матушки моей

Платье зеленей валейских полей.

Меня в нем принесли младенцем

К порогу людей с нестареющим сердцем.

 

 

У отца моего, что оставил де Клев,

Находились слова на всякий напев.

Он избытком слов набивал поплин,

И поплиновые куклы пели с ним.

 

 

А другой мой отец, а другой мой отец

Подарил мне меч, и щит, и клевец.

А подруга моя, моя Ронсенваль,

Не успела услышать, как мне жаль,

 

 

Что теперь они все лежат во земле:

В Эскалоте, в Горме, в зеленом Вале.

Я давно живу, давно готов

 

 

Под зеленый покров гормовых холмов

К ним уйти и там обрести покой.

Я всегда под землею одной ногой.

 

Тристан Трувер, дочитав стихотворение, написанное его рукой больше года назад, отложил пожелтевший лист в сторону. Он тогда тосковал, как никогда: Тристан, единственный эскалотец, шел в составе радожской армии. Обстоятельства разлучили его с товарищами на долгих полтора года. И в строю единообразных радожцев не нашлось никого ближе призраков из юношеских воспоминаний. Тристан, привыкший никому не жаловаться, все горести отвел бумаге и теперь переложил ее в тот ящик письменного стола, который закрывался на ключ. Впрочем, эта мера не гарантировала сохранность его бумаг – из этого самого ящика бесследно пропал пакет с расследованием о смерти его родителей, которое провел наставник и вместе с письмом и рыцарским мечом передал Тристану. Поиски конверта не приносили результатов. Улучив свободный час после рабочего дня, Тристан перебирал письма и документы двухлетней давности в надежде отыскать зацепки. Но бумаги тщетно принесли с собой только щемящую ностальгию и ни одной подсказки. Тристан с нажимом протер сонные глаза, смирившись, собрал все бумаги, несколько раз ударив срезом о стол, чтобы выровнять стопку, и спрятал их в другой ящик. В нем также имелся замок, который следовало смазать, чтобы закрывать на ключ, но вечно занятый государственными делами первый рыцарь все никак не мог добраться до подобных бытовых мелочей.

В то же время другой рыцарь-пальер, Гаро Паветт, собирался отойти ко сну. Завершив ежедневные гигиенические процедуры, он присел на край кровати, достал пузырек с пипеткой и, уронив по две капли в слезные мешочки, сморгнул непроизвольно потекшую влагу. Стряхнув ее с ресниц, Гаро взял пенсне, приложил к левой стороне и попытался всмотреться в даль – на стену – и вблизи – на свои широкие ладони. А когда из левого глаза продолжили катиться слезы, он выругался, нервно вздохнул, смиряясь с нуждой, и подошел к телефону. Провернув пять раз диск номеронабирателя, Гаро прокашлялся и произнес в трубку: «Доктор Раксон? Да, добрый вечер! Это Гаро Паветт вас беспокоит. Я не поздно? Хорошо, хорошо. Я могу на завтра к вам записаться? Да по моему вопросу: кажется, мне снова нужно менять линзу в пенсне. Все верно, хуже. Нет, только левый. Нет, очки не нужно, думаю. Ну, да, хорошо. Мы завтра обсудим тогда, вы посмотрите. В обед? Я понял. Благодарю. До завтра!» Гаро повесил трубку, и телефон прозвенел на прощание. Еще в первые месяцы на фронте Гаро умудрился застудить уши, а потом занести инфекцию на слизистую глаза. В полевом госпитале ему не оказали должной помощи, да и сам Гаро тогда, юный и склонный к мальчишеской браваде, отмахнулся от лечения. Теперь же эта ошибка здорово сказывалась на его зрении. Он еще раз поморгал, запрокинув голову, и почувствовал, как зачесалось в носу. От недовольства он встал посреди комнаты руки в боки, так бы и простоял, возмущаясь своей халатностью, но в исподнем было прохладно оставаться на сквозняке, а закрывать на ночь окно ему совсем не хотелось. В королевском дворце множество предметов оказались антикварной ветошью, которая будто притягивает или сама из себя исторгает пыль. Поэтому комнаты приходилось постоянно проветривать, чтобы вдобавок к его болезни не заиметь аллергию. Гаро поторопился залезть под одеяло в шуршащем, накрахмаленном пододеяльнике, закутаться и попытаться уснуть – не зря же он сегодня решил отправиться в постель пораньше.

Но не все пальеры блюли режим сна и даже свой обет безбрачия. Пока в дворцовых покоях слуги постепенно гасили лампы, в зимнем саду ничто не светило ярче луны. Оркелузу де Луази ее свет казался в меру приглушенным, чтобы скрыться от возможных свидетелей, и при этом достаточно ярким, чтобы с удовольствием наблюдать, как на лице его дамы алеет румянец – ничуть не бледнее окружающих их бутонов роз. Он поцеловал ее в шею и ухо, а потом припал горячим лбом к запотевшим от его дыхания стеклам. Холод привел его в чувство, напомнил о субординации: Оркелуз знал, что ему позволены только поцелуи. Когда Ренара накрутила пару его кудрей на пальцы, Оркелуз перехватил ее руку и поцеловал броские синие вены на запястье. Ренара прижала ладонь к его губам, слегка отталкивая.

– Все, уже гасят свет, мне пора, – прошептала она.

Оркелуз хмельно улыбнулся, хотя совсем не пил – эту аскезу он нес со всей строгостью к себе. Он попытался убедить Ренару, что в зимнем саду им ничего не грозит, в действительности не понимая, кого она так боится.

– Таких же парочек, – прошипела она.

Леди-сестра короля находилась под постоянным надзором королевы-матери. Хотя отношения у них свелись к нейтральным, вокруг Вильгельмины Гавел, которую семья и друзья по привычке называли Ренарой, сейчас роилось много слухов. Всё из-за желания короля выторговать у Совета для сестры лакомый титул. Ренару же подобное внимание стесняло, как и узкий пояс, с которого она сняла теплую руку Оркелуза и выпуталась из его объятий окончательно.

– Не провожай, – попросила она напоследок, посылая ему воздушный поцелуй.

– Если только взглядом, – игриво отозвался Оркелуз и остался стоять как вкопанный посреди пудровых роз и холодных стекол.

Наконец и в королевских покоях щелкнули выключатели. Илия Гавел, Истинный король Эскалота, ветеран Великой войны и образец храбрости и достоинства, спал с включенным ночником. Темнота подбрасывала ему ужасные образы, которые не способствовали здоровому сну, а у Илии с ним были большие проблемы. Сонные сюжеты то навевали грозные мысли о надвигающихся бедах, отчего приходилось писать феям в Трините, чтобы те успокоили короля – все это игра подсознания, истерзанного в многочисленных боях; то дразнили лицами из прошлого, которые Илия уже никогда не увидит. Отец, невеста, павшие друзья – они всё меньше походили на самих себя и всё больше на размытые силуэты. Илия просыпался наутро в кандалах сожаления и весь день делал вид, что это скисшее выражение лица он надел по случайности и сейчас улыбнется так приветливо, как полагается монарху. А потом по новой в ночи, едва опустив усталую голову на подушку, он видел сны. Илия шел по огромному каменному холлу: монументальное строение походило на радожский стадион, где он однажды побывал в пору дипломатического визита. В пустоте зала на двух постаментах возвышались мраморные танки. Илия сразу узнал – эти машины были ему старыми товарищами, спасшими жизнь. Танки-близнецы, названные «Ужасом» и «Восторгом», высились над Илией, более громадные, чем в реальности. По узорному мрамору, наперекор прожилкам, побежали трещины, и слой камня раскрошился. Осколки полетели под ноги Илии, отчего король упал и закрыл голову руками. А когда поднял лицо, яркое свечение озарило все вокруг – над башнями каждого из танков воспарил золотой венец. Илия завороженно смотрел на грозное и восхитительное зрелище, пока рев неподвижных танков не оглушил его до такой степени, что он проснулся и подскочил на постели.

В тот же миг провидица Мэб Джорна открыла глаза. Ночной ветер завихрял луговые травы и пару тонких серебристых прядей, выбившихся из высокой прически пожилой феи. Джорна с тоской погладила листья ежевичного куста, над которым бдела целую ночь, вдохнула успокаивающий аромат и сказала своему спутнику: «У Эскалота заметное количественное преимущество. Как бы забавно это ни звучало теперь… Хорошую работу провел кукловод. Найдите их». Мужчина за ее плечом поклонился и отправился исполнять приказ. А Джорна еще долго не сводила взгляда со спелых ягод, явственно схожих с темными локонами ее покойной внучки Ронсенваль. Начатое ею дело принесло долгожданные плоды.

Глава I

Фигура на носу корабля

Ныне черный корабль на священное море ниспустим, Сильных гребцов изберем, на корабль гекатомбу поставим.

Гомер, «Илиада»

О Великой войне говорят в прошедшем времени. Но обиды прошлого не могут быть изжиты легко и быстро. Если фронт вдоволь, до тошноты навоевался, то тыл теперь жаждал мести за многолетние лишения. Суды, дележ трофейных территорий, тяготы, тяжбы, тянущиеся процессы. Процессы – субстанция, разбавленная во времени, которая одних отравляет, других излечивает, растекаясь по венам раненого Абсолюта. Каждый, кто являлся обвинителем, легко мог стать обвиняемым. Вспоминались мелочи, потаенные, схороненные до лучших времен, зашитые в скрытые карманы. Подобно тому как люди достают из сервантов уцелевший фарфор и хрусталь, из погребов – последнюю бутылку припасенного на случай победы шампанского, а из зарытых под крыльцом шкатулок – украшения, они так же легко выуживают из памяти лица, слова и события. Улики, упреки. Обвинения, обиды. Хуже всего – самоличные расправы. Очереди в судах неимоверные, доносы и заявления пишут прямо поверх старых книжных листов, тех, что не дожгли, растапливая печи зимой. Укорительные речи нашлись не только для врагов, но и для соседей, родственников, коллег, сокурсников: кто‑то сбежал, когда нужна была помощь, кто‑то отлынивал от работы на благо армии, кто‑то не поделился едой с голодающими, хотя имел возможность, кто‑то дал взятку, кто‑то принял взятку, кто‑то видел передачу взятки и смолчал… А все, что в мирное время могло пройти безболезненно, в войну превращалось в смертельную заразу. Любая ошибка обходилась человеческой жертвой. Даже те, кто никогда не брал в руки оружия, могли быть повинны в чьей‑то смерти. Вскипающая кровь толкает человека на преступный произвол, и у жандармерии война все никак не заканчивается. Илия допивает чай, глядя в окно дворца. Слышимость в нем прекрасная, рой звуков долетает до королевских ушей прямо с центральной улицы. Черные фигуры жандармов уже разняли скандалистов, но один, с пробитой головой, стонет в ожидании медицинской помощи. Илия представить не может, какое пекло сейчас разверзлось в Кнуде, на улицах Дроттфорда, который он оставил на фельдъярла Хаммера Вельдена. Ему не составит труда официально принять власть, его лояльность Эскалоту и своевременная смена стороны сохранили фельдъярлу жизнь и положение в обществе. Илия не любил предателей, но лучшей временной меры не нашел. В конце концов, в Империи нужен порядок, хотя ни у кого больше язык не поворачивался называть Кнуд так. Отныне говорили «бывшая империя», газетчики писали все слова, кроме названия, со строчной буквы. Измученный народ мстил своим обидчикам, как мог. Мелкая мстительность могла превратиться в огромную проблему, разрастись она в масштабах.

Илия предвидел еще несколько печальных перспектив внешней и внутренней политики. Союзные Радожны тоже праздновали победу. Союзники. Не получилось бы, как с Империей, думал Илия. Не пришлось бы говорить «бывшие союзники». Едва все закончилось, они уже завели первый спор с Эскалотом – территориальный. Согласно Пакту о капитуляции Империи Кнуд, в пользу государств-победителей отчуждались межевые земли Старого фронта и маннгерд Сиггскьяти. И вопросов о распределении зон не возникло бы. Истерзанные поля, на которых годами велась Война-на-меже и пролегала линия Старого фронта, по исторической логике забирал бы себе Эскалот – выход к проливу по полноводной Вальтере веками считался эскалотским. А Радожны легко разрастались бы на северо-запад, все дальше отодвигая столицу, Багряные Зори, от границы с Кнудом. Однако советники настаивали, да и сам Илия понимал, что округ Сиггскьяти – самый лакомый кусок. Если прочие земли вокруг были заболочены или непригодны для выращивания культур после боев с использованием химического оружия, то этот маннгерд был плодороден, а его траулеры приносили много рыбы самых разных сортов. Сиггскьяти слыл богатейшим из фельдъярлов, потому что его семье повезло с их владениями, которые фактически кормили весь остальной Кнуд в тяжелые военные годы. А теперь уступить маннгерд Радожнам, пока сам Эскалот медленно восстанавливается после затянувшейся войны… Илия взвешивал, стоит ли такая щедрость сохранения союза. Рогнева Бориславовна, которая так и осталась представителем воли Кургана и всех Радожен (что, впрочем, являлось синонимами), тоже не соглашалась на изрытую танками межу, а желала земли на севере.

Разногласие обострялось не только политически. Магия все усложняла. Только ребенок или простак может заблуждаться, считая, что чудеса облегчают жизнь. Илия и Тристан по опыту знали, что только отягощают. Тристан несколько раз говорил с беглым радожским поэтом Федоткой о том, как это объяснить – все, что случилось? Выходила какая‑то небылица. Но они негласно условились, перед кем они объясняются. Сейчас, после войны, каждому хотелось донести потомкам, далеким, тем, которых они уже не застанут, зачем было все это. Федотка получил заказ не на биографию, а на целую летопись. Ее сюжет звучал так… Каждый раз, как в мире с пронзительным грохотом рождалось новое оружие, эпоха безвозвратно сменялась следующей. Этому оружию, перепачканному копотью, как материнской кровью, давали имя и до поры никому не показывали. Секретность служила ему и пуповиной, и поводком. При первых послаблениях оружие срывалось и начинало жить своей жизнью. И создатель уже не мог контролировать, кто, когда и для чего использует его изобретение. Как и порох в свое время, первые танки изменили ход Последней войны – и нескончаемое, многолетнее побоище ненадолго стихло. Люди Абсолюта, континента, на котором бывшие разрозненные королевства и республики объединились в три могущественных гегемона – Эскалот, Кнуд и Радожны, – договорились заключить войну в темницы окопов на небольшом участке, где встречались три государственные границы. Договор продлился восемь лет. Это место и время назвали Войной-на-меже. Великий кесарь Рольф решил, что победа империи Кнуд нужнее покоя, и война, заключенная в тесный периметр, расплескалась по миру. Первый плевок огня прилетел в Пальер-де-Клев, разрушив замок Ордена и унеся множество жизней. Тогда Эскалот и Кнуд схлестнулись в очередной войне, в которую вступили и Радожны. Эпоха Великой войны ничем бы не отличалась от предыдущей. В очередной раз люди создали бы оружие, более сильное, более масштабное, более разрушительное. Но в дело вмешались те, кто творили и изучали чудеса. Феи и агнологи. Если первые владели волшебством, а значит, и Истинной памятью этого мира, то агнологи в своем стремлении его изучить вытаскивали на свет то, что феи старались усердно спрятать. И вместо нового оружия на Абсолют вернулось самое древнее – то, без чего в былые времена не случалось побеждать. Герои проснулись. У каждого нашелся свой путь. Кесарь Рольф, не найдя погребения их национального героя Кнута, солгал. И кнудцы пошли по пути Лжи. Илия отправился на поиски усыпальницы короля Эльфреда и прошел его испытания. У него был тот, без кого Рольф, даже найдя тело Кнута, не смог бы его пробудить. Тристан из рода Труверов, которые славились своим чудесным умением оживлять предметы и образы, нашел способ вернуть Эльфреда к жизни для встречи с Илией. Древний король отдал достойному юноше свои мысль и намерение. Илия пошел путем Истины и привел Эскалот к победе. Но Радожны, такие отличные своей послереволюционной культурой от двух других государств, пошли третьей дорогой – самой неизведанной. Они выбрали правду – «Истину, поделенную на всех», как сказала Рогнева Бориславовна. Вдова радожского вождя Кургана получила то, что хотела, – вернула к жизни возлюбленного с помощью гениальной находки Тристана. И вождь возродился в каждом радожце, который принял участие в ритуале. Немногие из них сохранили свой облик – те, кто отказались принять патрон. Федотка был одним из таких.

– Как ты сам думаешь, о чем ты пишешь? – спросил его Илия, дочитав очередной отрывок рукописи.

– В каком смысле, Ваша Истинность? – уточнил Федотка с подозрением.

Илия прищурился и аккуратно отбросил стопку листов на стол.

– Я имею в виду, ты пишешь о войне или о мире, к которому мы стремились и которого достигли? – Илия деловито сплел пальцы и посмотрел на Федотку, как экзаменатор на студента.

– А! – воскликнул Федотка. – Я понял.

Король пригласительно и вальяжно махнул рукой, ожидая ответа.

– Ваша Истинность, там же одно без другого не получится…

– Получится. Я хочу знать, что в летописи о Великой войне важнее. Ее пишешь ты, ты и решаешь.

Он не торопил поэта, а сам Федотка крепко задумался, молчал, настаивал ответ, пока тот не забродил в нем до терпкой горечи, и наконец сказал:

– О войне.

По лицу Илии стало понятно, что король недоволен.

– Ваша Истинность, я полагаю, имелся верный и неверный ответ… – произнес Федотка и опустил глаза, осознав, что выбрал ошибочный вариант.

– Я тебя понимаю. – Илия старался объяснять мягче, чтобы не давить на поэта. – Мы все привыкли, что в исторических текстах о войне пишут, как… о войне. О том, что все ее события являются самоцелью. В том числе победа. И ее достижение важно не потому, что она принесет с собой покой, а потому что с нею придут многие другие блага – слава, земли, новые возможности. Я заметил, что Радожны много говорили и говорят именно о мирном времени как о главном трофее. Из-за этого получают больше сочувствия.

– Вы поэтому меня наняли? – бесстыдно поинтересовался Федотка.

– Еще потому, что ты очень талантлив, – постарался задобрить его Илия.

Королю казалось важным, чтобы поэт работал полюбовно, но в нужном русле. Он не хотел диктовать ему текст, но желал направить.

– Ваша Истинность, я сам писал такие стихи и радиопьесы.

– А сейчас передумал?

– Передумал.

– Отчего?

Федотка развел руками и импозантно отбросил передние пряди волос со лба, встряхнув ими.

– Я напишу, как скажете.

– Не надо. – Илия сдержанно помотал головой. – Почему ты передумал?

Федотка закусил губу и тяжело вздохнул перед тирадой, но проговорил неожиданно тихо и робко:

– Всякий раз, когда поэт говорит, что пишет о войне, не верьте ему – на самом деле он так оплакивает мир. – Он замер, прижав большим пальцем согнутый указательный, так, будто не давал тому сорваться и вызывающе указывать в присутствии короля или будто держал в руке невидимое письмо. – Но когда вам упорно доказывают, что произведение о миролюбии, будьте уверены, за представленный образ мира вас призовут сражаться до последнего.

Они оба умолкли, оценивая эту мысль, и король отпустил его:

– Работай, как знаешь.

Сейчас для каждого нашлось много работы. Илия смотрел кнудские новости и оценивал, насколько хуже приходится Хаммеру Вельдену, фельдъярлу, вовремя сменившему сторону и шпионящему для Эскалота. Благодаря своей расторопности в выборе господ и союзников он однажды дослужился до фельдъярла, будучи выходцем из почтенной, но обедневшей семьи. Этот же талант изящного предательства, края которого сглаживало благоразумие, сделал Вельдена почти новым кесарем. «Почти кесарь», как говорили о нем в Эскалоте, но Кнуд больше не мог и не желал оставаться Империей, на знамени которой при поражении повесилось слишком много надежд. Впрочем, поверженным не дано выбирать, они могут только сделать вид, будто их воля совпала с желанием победителя. И Вельден лучше всех справлялся с актерской задачей: каялся от имени всей нации, расписывался в помутнении разума, «все понимал». От этого «всепонимания» Илию мутило: звучало оно так, будто кнудцы сдались на его милость, а не так, словно эскалотцам и радожцам пришлось положить множество жизней, пока Илия не вошел в столицу. Хотя и та огрызалась до последнего. Илия чувствовал, как весы, на которых лежат мстительность и великодушие, всякий раз отклоняются то в одну, то в другую сторону. И Вельден уже научился оттягивать нужную чашу весов. Король не противился. Сам по себе Илия не слыл деспотом, а прощение ему давалось легче, чем наказание, но мести жаждал Эскалот, а Илия был его неотъемлемой, главной частью. Он уже не различал в себе отдельные черты Эльфреда или свои собственные, не мог отделить свои чувства от народных. Чудо фей, которые смогли сохранить, скопить и передать от Эльфреда через поколения Илии мысль и намерение, работало безупречно. Не только наследие и бытность Эскалота влияли на Илию, но и он влиял на все королевство больше, чем обыкновенный монарх. Он обрел поистине магическую способность повелевать. Но даже самый могущественный король никогда не принадлежит себе в полной мере.

– Ваша Истинность, по тому вопросу, который мы обсуждали… но не дообсуждали. – В очередной раз Первый Советник, недавно занявший пост, попытался деликатно завести неприятную беседу.

Его предшественник провел на должности долгих двадцать девять лет и покинул пост за два месяца до кончины, замученный диабетом и многочисленным списком других болезней. Сменивший его человек несколько уступал в назойливости, но во всем прочем походил на предместника так, словно Первых Советников изготавливают на одном заводском станке.

– А у вас появились для меня новые аргументы? – скучающе спросил Илия и демонстративно закопался в бумагах на столе.

– Аргументы стары, как и эскалотские порядки, сир, – натянуто улыбнулся Первый Советник. – Семья – символ порядка и покоя. Самое время.

Вокруг все кивали, Совет внезапно превратился в кукольных болванчиков, у которых головы крепились на пружинки вместо шей. Илия наблюдал это синхронное согласие краем глаза, потому что упорно делал вид, что читает очередное донесение. От доносов теперь было не отбиться.

– Я вас услышал.

Они испытывающе глазели на короля. Илия решил не сдавать позиций задешево:

– У меня есть ряд условий.

– Безусловно! – обрадовался Первый Советник. – Все же речь идет о вашей будущей супруге!

– Вы меня неверно поняли, Первый Советник, – поправил Илия. – Мои условия касаются Совета: я желаю одобрения титула для своей леди-сестры.

– Ваша Истинность, мы занимаемся! – вмешался ответственный за протоколы советник. – Как мы и обсуждали, титул герцогини Горма будет вами официально пожалован…

Он замялся, вспоминая дату, но вынужденно зарылся уже не в уме, а в ежедневнике. Илия остановил:

– Помимо герцогини. Я по-прежнему настаиваю на титуле принцессы.

– Сир, умоляю!

– Перестаньте торговаться, – одернул король. – Мы в шатком положении. Я желаю назвать сестру наследницей до тех пор, пока сам не обзаведусь детьми. Мы не будем освещать подробности завещания на широкую публику. Во дворце… Я устал уговаривать, – нервно рявкнул Илия под конец. – Моя семья еще до моей коронации верно служила Эскалоту, но за титулами и брачными узами не гналась. Я беру год на смотрины. А моя сестра получает титул принцессы. Это не повестка, лорд Костер, опустите руку. Это мое решение.

Больше никто не спорил. После войны у Илии явственно очертилась та грань, где заканчивался государственник и начинался государь, а его придворные и правительственный аппарат уже научились распознавать полутона. Поэтому Первый Советник решил поиметь с этой договоренности все, что мог. Например, конкретику.

– Сир, может быть, вы изволите посетить бал дебютанток…

– Нет. – Илия оторвался от текста, осознав, что Первый Советник не успокоится. – Обойдемся без подобных… пошлостей. Не очень по-джентльменски обнадеживать множество дам и не порадовать ни одну. Я не отказываюсь от своей повинности. Я желаю сократить количество неуместных действий. Пожалуйста, подготовьте список достойных невест. И если у вас будут вопросы, обращайтесь к сэру Труверу или леди-сестре короля.

– А к королеве?.. – испуганно спросил Первый Советник, предвидя, как Лесли Гавел вцепится в список и в его грудки, если потребуется.

– И к матушке тоже, – кивнул Илия и услышал, как Первый Советник шумно выдохнул. – Но лучше все же к леди-сестре.

– Да, сир. Я понял. Ваши предпочтения?

Илия странно посмотрел на него, приподняв одну бровь. Первый Советник провернул перьевую ручку и приготовился записывать. Илия все еще поверить не мог, что должен диктовать черты, которые ему нравились в девушках. И поймал себя на едкой мысли, что не имеет такого списка, что в него не войдет ничего более точного, чем абстрактные «добрая», «отзывчивая», «милая».

– Не имеет значения, – ответил король.

– Рост?

Илия помотал руками.

– Фигура, цвет глаз?

– Никакого значения.

– Сир, может, темперамент, хобби?..

– На ваш вкус, – прервал его Илия. – Все это неважно, Первый Советник. Просто помните, что выбираете не мне жену, а королеву Эскалоту.

От его слов Первый Советник напыжился, растянулся в улыбке, приосанился и торжественно произнес:

– Я помню, сир! Огромная честь!

– Занимайтесь, – коротко повелел Илия и поспешил покинуть Совет.

Илия отвел себе год на выбор невесты. Его молодость позволяла не беспокоиться о здоровье, поэтому срок устроил всех: тех, кто требовал от короля наследника, и тех, кто надеялся на заключение брака с королем, а потому вступил в гонку. Для двора этот год представлялся тяжелым. Илия поручил матери заняться пальерами и всеми придворными, которые вернулись с фронта. Появился регламент об использовании фейерверков и праздничных хлопушек, о том, с какой громкостью стоит разговаривать и, главное, на какие темы. Лесли неустанно работала. Илия не мог и раньше назвать свою мать совсем уж бездельницей, она всегда вела дом, занималась благотворительностью и имела увлечения. Но, овдовев, она навьючила себя делами, ее былая легкость испарилась. Лесли служила на должности королевы, иначе ее деятельность нельзя было назвать. А теперь женить Илию на лучшей девушке в мире стало ее новой целью.

Прошло полгода, Илия покинул очередной пикник в компании пальеров, а не прекрасных леди, приехавших во дворец специально, чтобы попить чая в самых модных платьях. Леди-сестра короля прощалась с ними, благодарила за уделенное время и даже успокаивала одну юную девушку, которая расплакалась после ухода короля. Так Лесли прознала, что всех гостий на королевские мероприятия одобряет Ренара. Их отношения действительно стали теплее, чем в пору знакомства, потому что Лесли увидела в ней черты покойного лорда Гавела и стала для Ренары припозднившейся доброй мачехой. И это было для леди-сестры самым невыносимым. Лесли совершенно не умела ненавидеть: могла недолюбливать, дуться, не переносить. Но зато лучше всего у нее получалось любить – даже слишком. Она, единственная из близкого семейного и камерарийского круга, называла Ренару официальным именем, данным ей в честь отца.

– Вильгельмина, дорогая, как закончишь, я жду тебя на террасе, – ласково пригласила ее на разговор Лесли.

Ренара, в объятьях которой, позабыв о всяком приличии, рыдала конопатая леди в платье с открытыми руками и ключицами, безмолвно кивнула и снова попыталась успокоить девушку.

– Уверяю, дело не в вас, Полина, – заговаривала ее Ренара. – Король погружен в мысли о внешней политике с самого утра.

– Как думаете, я смогла его заинтересовать? – прогнусавила она, шмыгнув в конце носом.

– Не могу пока предположить. Но обещаю узнать и первым делом рассказать вам хорошие новости.

Полина засияла, а Ренара не сомневалась, что сдержать обещание будет легко. Она ничего не расскажет, потому что хороших новостей не найдется. Илии никто не понравился. Извинившись перед мачехой, Ренара поспешила к брату.

– Илия, объясни, что не так, – уговаривала она, шагая туда-сюда по его приемной в покоях. – Я пытаюсь помочь! Но ты просто не позволяешь мне быть эффективной.

– Родная! У тебя множество талантов, но сводничество в их число не входит, – отшутился Илия.

Оркелуз, сидящий в углу на софе, усмехнулся. Король и пальеры расслабились и не воспринимали очередной бесплодный прием как фиаско. В отличие от придворных дам. Ренара гневно повернулась к Оркелузу. Рыцарь почти кривлялся, изображая то непонимание, то раскаяние, а Ренара сверкала глазами.

– Может, вы оба прекратите? Хотя бы в нашем присутствии, – попросил Илия. – И вообще кого‑либо. Да, я призываю вас к скромности. Сбавьте градус.

Оркелуз опустил глаза, но не Ренара, она перекинулась на короля.

– А ты – повысь! К чему все эти смотрины, если ты воротишь носом? Кого тебе надо? Никаких же критериев нет! Как подбирать?

Илия стушевался. Он искал слова, чтобы объяснить чувства сестре. Уж она‑то, выросшая в Трините среди фей, должна его понять.

– Во мне окрепли мысль и намерение Эльфреда. Я выбираю не спутницу себе по душе, а королеву, которой предстоит со мной все это вынести. Я не могу ее описать, но уверен, что узнаю ее перед собой.

– Романтично, – пробасил Гаро. – Серьезно, звучит лучше, чем ты думаешь. Может, имеет смысл всем так и заявить? Ползут слухи…

– Какие слухи? – Илия обернулся к нему, но ответила Ренара.

– Что у тебя есть никому не известная фаворитка. Что ты бесплоден после простуды в годы службы на Старом фронте. А мой любимый – что ты тайно вступил в Орден пальеров и принял обет безбрачия.

Рыцари прыснули.

– Эту байку я не слышал, – хохотнул Оркелуз.

– Да пусть болтают, – успокоил всех король. – Я буду искать столько, сколько нужно.

– Королеву или новую Гислен? – спросила Лесли, бесшумно возникшая в дверях.

Увидев ее, Оркелуз и Тристан вскочили на ноги и одернули мундиры. Привалившийся к стенке Гаро встал по стойке «вольно».

– Это было грубо, – без эмоций произнес Илия.

– Определись с невестой как можно скорее, – уже мягче обратилась она, признавшись, что чувство такта стало ее подводить. – И прими, пожалуйста, Хаммера Вельдена. Он приехал час назад. Я думала, тебе доложили.

Он стоял в приемном кабинете с фуражкой в руке. Его невозможно было ни с кем перепутать, даже несмотря на то, что теперь он сменил форму на чиновничий костюм, очень похожий на его прежний мундир. Выправка фельдъярла бросалась в глаза – столь идеальной осанке и повадкам позавидовал бы даже Илия. Когда зашли разговоры о назначении местного управления в Кнуде, Илия заинтересовался возрастом Вельдена: тот оказался старше короля на тринадцать лет – самым молодым из фельдъярлов.

– Хаммер! Рад вас видеть. – Илия протянул руку.

Вельден коротко поклонился одним кивком и ответил рукопожатием.

– Ваша Истинность!

– Присаживайтесь, – предложил Илия и сам проследовал к креслу. – Мне только сообщили, я не знал, что вы ждете.

– Никаких проблем.

– Как мне теперь к вам обращаться? Решился ли вопрос с вашим назначением?

– Вы готовы посмеяться, услышав ответ? – начал с затравки Вельден.

Илия согласно поджал губы.

– Временно уполномоченный секретарь временного национального правительственного собрания.

И во второй раз король поджал губы, но уже сдерживая улыбку.

– В такие времена жизнь скоротечна и непостоянна, – произнес король, опираясь подбородком на кулак, чтобы успеть прикрыть пальцами непослушные уголки губ, если те несвоевременно поползут вверх. – Все относительно…

– Временно, – подсказал Вельден, и они оба засмеялись.

– Что ж, это все забавно, конечно, – успокаивался Илия. – Но вы же явно ехали в Эскалот не для приятельской беседы.

– Не будь я временно занят, возможно, приехал бы как раз по такому случаю. Но все верно. У нас остро встал вопрос о землях Сиггскьяти, – уже серьезно сообщил Вельден.

– Ничего себе, – недовольно произнес Илия, до того уверенный, что сроки не поджимают. – Мне из Радожен об этом не сообщили.

– А Радожны не сомневаются в своем праве забрать маннгерд. Учитывая, что последнее заседание было закрыто ничьей, а не заморожено, они просто решили напрямую писать в Дроттфорд.

– О.

– Да.

– Рогнева заверяла меня, что у нас не будет поводов для конфликтов, – разочарованно произнес Илия, у которого до того хранились все основания доверять ее слову.

– А это и не Рогнева решает.

– Снова «О», – отозвался король, ощутив навалившуюся ношу. – Я так и знал, что будут проблемы.

Вельден заметил перемену его настроения и поторопился добавить меда в их обсуждение.

– Но я приехал к вам не только с проблемами, но и с планом их решения, – он деловито сплел пальцы и подпер ими колено, сидя в присутствии короля расслабленно. – У семьи Сиггскьяти ныне шаткое положение. Фельдъярл после смерти племянника и падения маннгерда хотя и успел убраться в Дроттфорд, но там и застрелился. Фактически в семье остались только женщины: его вдова и дочери. По кнудским законам маннгерд принадлежит им, так как ближайших, до второго колена, родственников-мужчин не осталось. Естественно, для Кургана они будут не более чем рядовыми жительницами округа и не получат ничего. Однако маннгерд славится верностью правящей семье, там почти поклоняются им. Сиггскьяти были для них благодетелями и защитниками много веков. Этот маннгерд – самый традиционный в Кнуде. Поэтому расставаться с ним так болезненно.

– Ваши сведения интересны, – оценил Илия. – Но каково предложение?

– Характер моего предложения – брачный, – смущенно, но по-деловому ответил Вельден.

Не сдержав смешка, Илия сделал вид, будто не то присвистнул, не то выпустил струйку воздуха через губы.

– Понимаю, вас замучили подобными разговорами, – тут же добавил Вельден. – Давайте говорить начистоту, раз нас здесь только двое. Я изо всех сил стараюсь сохранить имперский режим в Кнуде. Если Радожны продвинутся так глубоко на запад и заберут самый лояльный маннгерд, все мои планы рухнут. Моя страна развалится надвое или вообще на несколько округов. Свадебный альянс решит наши вопросы. Возьмите одну из девушек Сиггскьяти и заявите, что забираете маннгерд в качестве приданого. Пусть Радожны оттяпают проклятую межу и, скажем, свободный проход по Вальтере для торговых судов. Будет нужно – выплатим им еще что‑то сверху. Вы получите знатную невесту, поддержку сильнейшего округа на Севере и, конечно, мою бесконечную благодарность. Да, маннгерд станет вашим, но я убежден, вы и новая королева не допустите развала Кнуда и установления неугодного режима.

Илия крепко задумался, а Вельден полез рукой в нагрудный карман и выудил оттуда небольшой лист картона, положил его на стол и прижал пальцами.

– У нас одна цель, Илия. И очень надеюсь, одно будущее. – Договорив, он убрал руку с бумаги.

Заинтересовавшись, но не выдавая эмоций, Илия степенно потянулся и взял в руки лист. Перевернул. Небольшая фотокарточка с портретом девушки – снимок умещался в его ладони, и разглядеть черты получалось с трудом. Девушка была сфотографирована по пояс. Длинные белесые волосы почти сливались с таким же светлым платьем. Нос вздернутый, как и подбородок, она словно смотрела на фотографа свысока. Лицо миловидное, будто бы еще слишком юное.

– Сколько ей лет? – усомнился Илия, не уверенный, что готов свататься к той, что вчера еще была ребенком.

– Это довоенное фото. Сейчас она… – Вельден прикинул про себя. – Ваша примерная ровесница. Я не смею вас торопить. Подумайте. Посовещайтесь.

При мысли о Совете Илия фальшиво улыбнулся. Не оставалось сомнений, что завтра они будут обсуждать только предложение Вельдена. Король попрощался и отправился в покои, намереваясь лечь пораньше. Решение ошибочное – выспавшись, к полуночи он проснулся и сел на кровати. Спросонья рот пересох, а желудок горел, Илия встал налить воды. Прошлепав босыми ногами по скрипящему паркету, он добрался до столика, наполнил стакан и широкими глотками отпил. На глаза попался брошенный на спинку резного стула пиджак. Король подошел и нырнул пальцами в боковой карман. Он помнил, что спрятал фотокарточку справа. Илия все еще надеялся снова уснуть и не стал включать свет, чтобы не перебивать сон окончательно. Только подошел к окну и отдернул штору. Он всматривался в надежде если не почувствовать что‑то, то хотя бы оценить внешность девушки. Но ничего в себе и в ней не нашел. И, несмотря на такой категоричный вердикт, Илия не сомневался, что и отказывать не имеет желания. Всем прочим дамам, которые приезжали на приемы его сестры и матушки, роняли рядом с ним мелкие вещицы и, «случайно», себя, Илия мог сказать уверенное, хотя и приправленное любезностями «нет». Девчонке Сиггскьяти, имени которой Вельден ему даже не назвал, Илия дать этого «нет» не мог. Растерев лицо ладонью, Илия отложил фотографию на столик и тут же нечаянно его задел, перевернув стакан прямо на снимок. Выругавшись и отряхнув картон, Илия сдул последние капли, переложил снимок на сухую прикроватную тумбу и улегся спать.

И сон ему снился странный, как все сны после войны. Возможно, на фронте чудеса и диковины пробирались во все его грезы. Но Илия так не высыпался, что почти никогда не помнил сновидений. Ему снился их дом, старая обшивка мебели и те бирюзовые обои с надоевшим узором, которые мама решила поменять, только когда Илия пошел в среднюю школу. Значит, ему сейчас лет десять или двенадцать. Двенадцать – потому что на комоде в его комнате уже имеется аквариум с пятью несчастным рыбками, которых Лесли купила сначала себе, но, не найдя питомцев достаточно интересными, отдала Илии. Он подошел и сел на подушку, брошенную на пол специально так, чтобы лицо его как раз поравнялось с аквариумным стеклом. Пятеро его обитателей виляли рыжими, черными и синими плавниками, бесцельно кружа около замка-коряги, который Илия смастерил для рыбок самостоятельно. В ущелье он разглядел странный листик и, всмотревшись, узнал фотокарточку, которую вручил ему Вельден. Покопошившись, Илия так и не достал снимок. Он отвернулся, вытер руку о подушку, а вернувшись, заметил, что и фото, и рыбки пропали из аквариума все, кроме одной. Точнее, теперь в воде плескалась миниатюрная, с наперсток, девушка – та самая дочь Сиггскьяти. Илия поспешил ее спасти. Она откашливалась, сидя у него на ладони, и возмущалась: «Лучше бы ты оставил меня! Зачем достал?» Не успев разговорить ее, Илия проснулся.

Совет проходил в бурных дебатах, а моментами был даже похож на базар. Илия с иронией подловил двух советников, которые больше всех возмущались предложенной Вельденом партией. А ирония нашлась в том, что они оба ратовали за своих родственниц, которые в последнее время зачастили с посещением дворцовых мероприятий. Король вошел в зал Совета, когда там разгорелись нешуточные споры. Вельден как ни в чем не бывало ожидал Илию у дверей так, словно вместе с ним сможет пройти за закрытые для него двери. Поколебавшись, Илия решил допустить его к Совету, а заодно понадеялся, что в присутствии иностранного гостя его царедворцы решат меньше пререкаться. На их сморщенных лицах фактически штампом отпечатался текст «что он здесь забыл?», но вслух только Первый Советник изрек: «О, какой неожиданный визит, господин временно уполномоченный секретарь!» Сказал – как колокол на площади прозвенел. Повисло безмолвие, в котором шуршали бумаги и тикали массивные часы за спиной Илии.

– Какая долгожданная тишина в этом зале, – саркастично оценил Илия. – Хаммер, не желаете остаться в Эскалоте? Потрясающий эффект.

– Сир, несмотря на всю мою гордость от вашего предложения, я откажусь, но с радостью пришлю себе замену, – со сдержанной улыбкой ответил он.

– Верно, – указал на него Илия. – О цели вашего визита.

– Ваша Истинность, Совет против, – тут же сообщил Первый Советник.

– Пф, – фыркнул Илия и развел руками. – Я, знаете, даже не сомневался. Случись не так – очень бы удивился.

– Сир, решение Совета – не последнее в вопросе королевского брака.

– Ох, как, оказывается, сложно жениться! Вы меня годами уговаривали, а едва я выразил интерес, как тут же возникла масса задач: у Совета спросить разрешения, у матушки – благословения… Может, мне еще позвать горничную Сару? У этой старушки на все найдется свое мнение, она его и тут выскажет!

– Прошу вас не злиться, сир, – сбавил обороты Первый Советник. – Не имел цели вас задеть своим высказыванием. Но позвольте объясниться?

Он скосил глаза на Вельдена, хотя явно не надеялся, что король попросит его выйти. Поэтому дождавшись немого согласия Илии, Первый Советник продолжил:

– Для начала следовало бы уточнить, какую именно леди Сиггскьяти предлагает вам в жены временно уполномоченный секретарь, но смысла в уточнении немного. Обе дамы не годятся на роль вашей невесты, сир. Младшей девушке едва исполнилось тринадцать лет. Ждать еще годы до ее совершеннолетия Эскалот не может себе позволить. А вторая сестра, как вы знаете…

Первый Советник замялся и виновато оскалился. Илия сначала не понял, почему он умолк, а потом сам нахмурился, вспоминая. Король взглянул на Вельдена.

– Хаммер, возникло недопонимание. Дама, которую вы предлагаете мне в жены, – та самая… – На этих словах сам Илия запнулся. – Дочь Сиггскьяти?

Все уставились на Вельдена, чем он ничуть не был смущен, напротив, наслаждался общим вниманием и растерянностью.

– Фаворитка бывшего кесаря? – как ни в чем не бывало спросил он, вскинув брови. – Нет, сир, не она.

Несколько советников заметно выдохнули. Но Первый Советник вцепился в Вельдена взглядом и не намеревался затягивать эти разговоры:

– Тогда уточните, откуда вы возьмете еще одну девицу? Одна еще малышка, вторая – ославленная любовница кесаря Рольфа, что никто даже не пытался скрыть. – Он говорил с явным осуждением. – Союзы со всевозможными кузинами не имеет смысла обсуждать. А у Сиггскьяти две дочери…

– Три, – поправил Вельден, показав на пальцах.

– Старшая мертва, – напомнил ему Первый Советник. – Сир, вы же помните, должно быть, ту варварскую гекатомбу, когда…

Илия действительно вспомнил, о чем речь. Когда ему было семнадцать лет, он и Тристан проходили подготовку на военной кафедре и даже писали о прогремевшей новости эссе. Тогда разразился мировой скандал. В Империи принесли первую жертву, первую человеческую жертву, первую массовую человеческую жертву. Тогда‑то все и заговорили о безумии кесаря Рольфа, но тогда же и укрепилась легенда о возрожденном Кнуде. Потому что подобное варварство не пришло бы в голову ни одному современному человеку в своем уме. После разгрома Пальер-де-Клев на Империю посыпались бедствия природного, но неестественного характера: северные пожары, после – потопы и бури, в конце концов – нашествие москитов. Начались бунты. И фельдъярлы нашли до мурашек древний способ закончить беды – принести ценную жертву. Дикость заключалась в том, что никто так и не понял, кому посвящалось подношение. Весь Абсолют веровал в Истину, кнудцы, как и прочие народы, отринули всяческих богов. Но их славная подвигами в Последнюю войну подлодка «Брида» прошла по Вальтере в открытые воды и была затоплена неподалеку от островов Осколки Материи. В гекатомбу вошли двенадцать юношей и семнадцать девушек знатного происхождения, старшим было примерно двадцать лет, а младшему мальчику – восемь. Событие стало символом деспотизма и жестокости кесаря в пропаганде, но его последующие деяния не заставили себя долго ждать, и на их фоне память о «Бриде» вовсе выцвела.

– Да, я помню. Старшая сестра – как, к слову, ее звали? – тоже была на борту? – спросил Илия.

Ответил Вельден:

– Да, сир. Бона Сиггскьяти не просто была на борту «Бриды». Ее называли «носовой фигурой корабля», потому что она несла самую большую ценность в этом пожертвовании…

– Отвратительно, – выплюнул себе под нос один из советников.

– Бедные дети! – поддержал его Первый Советник. – Ваша нация вовек не расплатится за всю боль, причиненную беззащитным!

– С прискорбием соглашусь, – не стал отпираться Вельден. – Я осуждаю подобные вещи.

– Но тем не менее вы каким‑то образом дослужились до фельдъярла при прошлой власти! – воскликнул кто‑то в зале.

– Чтобы иметь возможность сделать то, что сделал, – ответил Вельден жестче. – Я помог закончить войну, к чему всегда и стремился.

– Теперь все фельдъярлы горазды находить себе оправдания…

– Довольно, – одернул Илия. – Вы не на политических дебатах, а Хаммер Вельден не на скамье подсудимых. Он представляет Кнуд, а потому держите при себе все обвинения. Я слушаю вас, Хаммер.

– Благодарю, сир, – дернув бровью в знак недовольства, произнес Вельден. – Нам всем горько вспоминать те события, но они уже случились. И мы пытаемся исправить все, что натворили. Жертва была принесена не просто так, и место затопления выбрано не вслепую. Моя страна полнилась суевериями, собирала их. Возле дрейфующего острова в скоплении Осколков есть странное место, в котором пропадали корабли.

– Пролив Бланша? – с насмешкой подсказал советник, занимающийся вопросами гражданского флота и торговли.

– Да, советник. Знаменитый пролив Бланша. Понимаю ваш скепсис, я и сам его придерживался до недавнего времени. Сир, я объясню. Мы утратили цвет нашей нации на полях сражений. Но всех, кого теперь можно спасти, я спасаю. Когда народ едва не устроил революцию в тот голодный год, все требовали крови высокопоставленных фельдъярлов. Лишаться опытных полководцев в начале наступления было непозволительно. Тогда кесарю и пришла идея с гекатомбой. Поначалу каждый ужаснулся ей, но, как вы заметили, он умел убеждать и внушать даже самые зверские идеи.

Илия понимающе кивнул. Лжец Пожинающий, как кесаря прозвали агнологи, слыл мастером манипуляций. Вельден, получив одобрение, продолжил:

– Фельдъярлам, крупным магнатам, аристократам приказали отдать по одному ребенку из семьи. Сначала не объясняли зачем, многие думали, что на спортивные игры или на обучение в особых школах… Но когда прошла первая волна паники после официального заявления, в дело вмешался один магнат. Он владел большинством заводов по производству муки и мучных изделий. Его восьмилетнему единственному и долгожданному сыну тоже предстояло попасть на «Бриду». И его отец вошел в составители проекта гекатомбы. Он настаивал на предложенных им координатах для затопления.

– Прошу прощения, сир, – вмешался Первый Советник, спросив дозволения. – Временно уполномоченный секретарь, это печальная и в то же время увлекательная история. Но мы собрались по другому поводу, и вы немного увлеклись.

– Отнюдь, Первый Советник. Мой рассказ напрямую связан с обсуждением королевского брака, – ответил Вельден и откашлялся, чтобы говорить дальше. – Итак, когда всё утвердили, молодых людей стали готовить к гекатомбе, внушать им, что это честь, и успокаивать, чтобы они не разрыдались прямо перед камерами. Только двое фельдъярлов еще не прислали своих детей, но прибыли с семьями в столицу. И когда дом Сиггскьяти осадили бунтовщики, Бона увидела, к чему приведет их бездействие. Она сама вызвалась жертвой. Держалась стоически на всех обращениях, успокаивала младших, объясняла избранным юношам и девушкам, зачем они это делают.

Слова об избранности полоснули Илию по живому. Он снова согласился с Вельденом, а тот продолжил:

– А когда она прошла через порт и взошла по трапу в белом платье и золотом венке, все сработало так, как обещал кесарь. Видите ли, у нас в Кнуде нет пальеров, чтобы демонстрировать жертвенность привилегированных слоев общества. И нам пришлось идти на радикальные меры.

– И что же, временный секретарь, вы хотите признаться, что затопление было ложным и все дети на «Бриде» ныне живы? – поторопил его Первый Советник.

– Ни то, ни, увы, другое. «Бриду» действительно затопили в прямом эфире. И часть детей действительно мертва.

– Но позвольте! – снова вмешался неуемный советник. – Это было пять, нет, шесть? Шесть лет назад! Выживать на затопленной подлодке столько невозможно!

Присутствующие подтвердили, что у детей не нашлось бы ни единого шанса.

– Вы правы, господа, – согласился Вельден. – Детям оставалось рассчитывать только на чудо. Оно случилось, – заявил он и, перекрикивая поднявшийся шум голосов, сообщил, – В проливе Бланша действительно имеется место, в котором корабль может «затеряться». Недавняя экспедиция туда доказала это. Да, мы исправляем ошибки прошлого, но я бы в жизни не потратил столько средств, чтобы поднять подлодку с мертвецами. Однако один магнат все не унимался и убедил меня в том, что снарядить поисковый отряд имеет смысл. Двадцать один день назад мы подняли подлодку и доставили к берегам спорной межи. Мы эвакуировали часть живых детей. Прошу вас, тише! Я объясню королю! Часть – только потому, сир, что подлодка погрузилась на границу этой аномалии. Расчеты оказались не слишком точны из-за дрейфующих островов, а потому привели к трагедии. Хвостовая часть «Бриды», в том числе камбуз, в котором находились мальчики, оказалась снаружи этой границы. И там мы нашли только трупы, к сожалению. Но ближе к носу, в командирском отсеке, заперли девушек. Они все остались живы, более того, сир… Прошу тишины! Более того, им столько же лет, сколько и было до затопления. Об этом легко судить по самой младшей, одиннадцатилетней Клавдии, которая уж за шесть лет бы заметно повзрослела. Но она все тот же ребенок, как и прочие. У них не закончились припасы, вода, воздух. По словам девочек, прошло несколько часов…

Зал Совета гудел. Все снова спорили. Часов почти не было слышно, если не вслушиваться, игнорируя прочие звуки. Илия молчал. Он верил Вельдену. Только спросил, подняв руку, чтобы все умолкли:

– Почему вы не рассказали мне это вчера, Хаммер?

– Я надеялся, у нас будет время, сир. Думал обсудить это спокойно и заручиться помощью вашего адъютанта. Насколько мне известно, сэр Трувер сведущ в подобных делах. Я успел встретиться с ним, но, к сожалению, а возможно и к счастью, ваши советники работают оперативно. И вот мы здесь.

Илия выжидал. Слова копились, а чувства искали в них свои места. И вот одно из них нашлось, но выразил его вовсе не сам король, а Вельден:

– Сир, не прошу вас принимать предложение, а прошу только о встрече. Хотя убежден, что Бона – идеальная невеста для вас. Потому что из всех девушек в мире только ей дано вас понять, как и вам – ее. Вы шли схожими путями. Может, настало время им пересечься?