автордың кітабын онлайн тегін оқу  Девушка и черепаха. Демантоид

Лиза Гамаус

Оглавление

ПРОЛОГ

Роберт

Лето. Кисловодск.

Маленький Роберт стоял на веранде санаторной столовой и смотрел, как солнце садится за зубчатую стену гор. Ему было десять, и этот мир казался огромным, чужим и немного пугающим. Он впервые уехал так далеко от Москвы. Мама говорила, что горный воздух полезен, что здесь он поправится после бесконечных простуд. Роберту нравилось смотреть, как облака цепляются за вершины, словно вата, которую забыли убрать невидимые волшебники. И воздух здесь действительно был необыкновенным — его хотелось есть ложкой, как мороженое.

Они гуляли каждый день после обеда. Мама любила ходить далеко, за территорию санатория, по пыльным просёлкам, где пахло чабрецом и нагретой солнцем землёй. Роберт послушно шёл рядом, разглядывая незнакомые цветы, ящериц на камнях, которые замирали и делали вид, что они скульптуры, и стариков в войлочных шляпах, сидевших у калиток с таким важным видом, будто они здесь главные, а горы так, декорации.

В тот день они зашли в небольшое заведение у дороги. Не то кафе, не то просто чей-то дом, где на веранде стояли пластиковые столы, а на перилах сушился красный коврик. Там подавали домашний лимонад и горячие лепёшки с сыром. Роберт с наслаждением пил кисловатый напиток, чувствуя, как прохлада разливается по телу. А лепёшки…

И тут к ним подошла женщина.

Она была полная, в длинном чёрном платье, с чёрным платком на голове, из-под которого выбивались седые волосы. Таких здесь было много — носивших траур по мужьям, сыновьям, братьям, убитым в войнах, или просто умершим от старости. Но она смотрела не на маму, а на него, на Роберта, и взгляд у неё был странный — не пустой, не старческий, а пронзительный, будто она видела что-то за его спиной, чего он сам не мог разглядеть.

— Ох, умён у тебя сын, — сказала она матери. Голос у неё был низкий, чуть хриплый, но отчётливый. — Рисковый. Может умереть молодым.

Мать вздрогнула. Лицо её побледнело, потом вспыхнуло румянцем гнева.

— Уходи! — прикрикнула мать. — Не смей! Уходи сейчас же!

Женщина и не думала уходить. Она смотрела на Роберта, и в её тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Пусть ищет, — сказала она тихо, будто секрет передавала. — Найдёт — спасётся.

Роберт не отрываясь смотрел на неё. Ему было не страшно, а интересно.

— Что я должен искать? — выкрикнул он вдруг, сам не зная, откуда пришли эти слова. — Вы сказали, пусть ищет. Что искать?

Женщина обернулась уже от двери. Посмотрела долгим, тёмным взглядом.

— Найдёшь — узнаешь, — сказала тихо. И вышла, прихватив с собой запах шерсти и сухой травы.

Мать схватила его за руку, дёрнула к себе, принялась шептать горячо, почти сердито:

— Никогда не слушай таких! Никогда не верь предсказаниям! Запомни, Роберт: если не верить, они не сбудутся. Никогда! Слышишь?

Он кивнул. Но слова женщины запали глубоко, как семечко в землю.

Он забыл лицо той женщины. Забыл тот день, забыл даже, как они вернулись в санаторий. Жизнь шла: школа, институт, бизнес, победы, потери, новые победы. Он рос, учился, становился взрослым. Построил компанию, потерял, снова построил, стал тем, кем стал. И ни разу за все эти годы не вспомнил ту женщину в чёрном.

Но память человеческая устроена хитро. Учёные говорят: всё, что вы когда-то прочитали, услышали или увидели, навсегда остаётся в вашем мозгу. Лежит глубоко, как старый чемодан на антресолях, покрывается пылью, но не исчезает. И однажды, когда наступает нужный час, когда события сходятся в одной точке, когда судьба дёргает за ниточку, этот чемодан падает, открывается, и оттуда вываливается то, что вы считали навсегда забытым.

Обратно это уже не спрятать.

Мила

За окном давно стемнело. На столе горела старенькая настольная лампа, лежали раскрытые тетради, пахло свежими яблоком, которое Мила отложила, чтобы перекусить после того, как домоет посуду. Осталась пригоревшая кастрюля, которая стояла с водой в раковине.

Она дописывала домашку по русскому, когда в коридоре загремел замок. Мила вздрогнула, но продолжила писать. Она уже знала, что будет дальше.

Из прихожей донеслись пьяные смешки, звук падающей обуви, а потом тяжёлые шаги.

Дверь в её комнату распахнулась, даже не открылась, а именно распахнулась, ударившись ручкой о стену. На пороге стояла мать. Её глаза блестели нехорошим блеском, волосы растрепались, а за её спиной маячил дядя Антон, высокий, небритый, с мутным взглядом.

— А ты чего это тут расселась? — голос матери был резким, скрипучим, как ржавое железо.

— Мам, я уроки делаю, — тихо ответила Мила, не поднимая головы.

— Уроки? — мать шагнула в комнату и сдёрнула со стола учебник. — Ты на часы смотрела? Почему квартира не убрана? Почему посуда грязная?

Мила подняла глаза. В них уже стояли слёзы, но она крепилась.

— Мам, я всё убрала. И посуду помыла. Вот, смотри, — она показала на кухню, видневшуюся из-за двери, где на сушилке действительно стояли чистые тарелки.

— Это ты называешь «помыла»? — заорала мать, заходя с другой стороны. — Ты, дармоедка, двоечница! Только и знаешь, что на шее сидеть!

— У меня одни пятёрки… — прошептала Мила, сжимая ручку.

— Пятёрки? — мать истерично рассмеялась, обернувшись к дяде Антону, который уже развалился на диване в зале. — Ты слышал? Она ещё и врёт! Вся в отца! В эту пьянь подзаборную.

Каждое слово било наотмашь, больнее подзатыльника. Мила молчала, сжимаясь в комок. Она знала: если ответит, будет только хуже.

Мать, словно почувствовав это безмолвное сопротивление, взбесилась окончательно. Ей нужно было, чтобы Милы здесь не было. Чтобы она не смотрела на них своими большими, чистыми глазами, не напоминала о той другой жизни, где она могла бы быть просто мамой.

— А ну, собирай свой рюкзак! — вдруг выкрикнула она.

Мила подняла на неё испуганный взгляд:

— Куда?

— Куда хочешь! К тётке своей, к Женьке! Всё равно она тебя больше любит, чем я, дура! — голос матери сорвался на визг. — Чтобы духу твоего здесь не было! Ночью? А мне плевать! Нечего тебе тут делать! Мешаешь!

Мила не двигалась. Тогда мать подошла ближе и ударила её по затылку. Удар был не сильный, но обидный, унизительный, от которого мир на секунду померк и поплыл.

— Быстро!

Мила вскочила. Руки её тряслись, когда она запихивала в рюкзак тетрадки, пенал, дневник. Дневник, кстати, был гордостью — сплошные пятёрки и ни одной замечания. Но мать никогда в него не смотрела.

Она не плакала. Слёзы душили её, но она их глотала, чтобы не дать матери ещё одного повода для насмешек. Накинув куртку поверх школьной формы, сунув ноги в сапоги, она вылетела в коридор.

— И не возвращайся! — крикнула мать вдогонку.

Электричка была почти пустая. Мила села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу и, наконец, дала волю слезам. Они текли и текли, смешиваясь с каплями дождя на стекле. За окном проплывали тёмные деревья, редкие огоньки станций, мосты.

Вышла она на маленькой платформе. Вокруг — темень и вой ветра. До дома тёти Жени нужно было идти пешком через поле. Мила не боялась. Ей было всё равно. Страх, который должен был быть, заглушила огромная, всепоглощающая обида.

Она шла, проваливаясь сапогами в грязь, спотыкаясь о корни и кучи земли, которые нарыли кроты. Дождь хлестал по лицу, но она его уже не замечала. Только сжимала лямки рюкзака и шептала: «Тётя Женя, тётя Женя…»

Дом нашла почти наощупь. За высоким забором горел свет в окне. Мила подошла к калитке, дрожащей рукой нашарила кнопку звонка. Нажала.

Залаяла собака, послышались шаги по деревянному крыльцу. Щёлкнул замок, и калитка приоткрылась.

На пороге стоял дядя Витя, муж тёти Жени.

— Милка, ты что ли?

Мила стояла, вся мокрая, грязная, с посиневшими от холода губами, и крупные слёзы катились по её щекам, смывая дорожную грязь.

Дядя Витя не стал ничего спрашивать. Ни «почему», ни «как ты добралась».

— Пошли скорее, вся дрожишь, — кивнул он на порог.

Тётя Женя распахнула руки и крепко-крепко прижала девочку к себе, как только она вошла в дом. От тёти пахло пирогами, теплом и добротой.

— Ну что ты, что ты, маленькая моя, — зашептала она, гладя мокрую голову Милы. — Всё хорошо. Ты дома.

Она усадила её на кухне, укутала в пушистый плед, сунула в руки кружку с горячим чаем с малиной. Мила грела о кружку замёрзшие пальцы и мелко вздрагивала.

Тётя Женя села напротив, помолчала, глядя на неё, а потом сказала тихо, но твёрдо:

— Ничего, Милочка. Ты вырастешь, выучишься, станешь самостоятельной и сильной. Выйдешь замуж за хорошего человека, за настоящего принца. Такую жизнь себе устроишь — залюбуешься. А она… — тётя Женя махнула рукой в сторону города, — она тогда первая к тебе приползёт. За помощью, за деньгами, за теплом. Но ты уж тогда сама решай, пускать или нет.

Мила подняла на неё глаза, полные благодарности и надежды.

И даже холод за окном и злая мать перестали казаться такими страшными.

ГЛАВА 1. Сумочка

Улыбка озарила его лицо — ослепительная, неспешная, такая, что хотелось немедленно улыбнуться в ответ.

— Девушка, я так хочу у вас пообедать, что готов немного опоздать туда, где должен быть через сорок минут, — произнёс молодой мужчина в льняном костюме тусклого бледно фиолетового цвета. В голосе чувствовалась лёгкая, необременительная ирония.

Такие редко сюда захаживали. Обычно за столиками сидела публика попроще.

«За что только природа даёт такие зубы, да ещё мужику», — подумала Мила, стоя за прилавком с выпечкой. «Точно свои, а никакой не цирконий».

— Не вижу проблем осуществить ваше желание прямо сейчас, — ответила она, немного покраснев. Он ей понравился. Ей давно уже никто не нравился.

— Я не помню свою группу крови, — пожал мужчина плечами.

— Позвоните маме, — хихикнула она.

Кафе «Четыре танкиста» считалось очень популярным. Фишка заключалась в том, что клиенту предлагалось четыре меню, каждое из которых ориентировалось на определённую группу крови.

В начале нулевых была очень популярна книга одного известного американского натуропата и диетолога, плод его многолетних исследований, где он доказывал, что нет универсальной полезной еды для всех, и режим питания определяет группа крови.

Мила, прочитав в библиотеке универа эту книгу, тогда подумала: «Гениально! Люди обожают, когда их делят на категории. Первая группа — охотники, вторая — земледельцы, третья — кочевники, четвёртая — загадка. Да за такое меню можно брать в три раза дороже!»

Хозяйка кафе, Эльвира Ильдаровна, тётина близкая подруга, яркая дама лет пятидесяти с небольшим, вдохновилась Милиной идеей и решила, что откроет именно такое кафе. У Милы всё равно пока не было средств на собственный бизнес, а тут такая возможность — обкатать замысел. Меню составила сама по книге, добавив немного национальных предпочтений, так как некоторые вещи, которые советовал американец, было трудно достать, и они были дороговаты для фаст-фуда, типа мяса страуса, разных экзотических фруктов и дорогих овощей.

— Это невозможно. Я тогда вообще никуда не успею, — - ответил мужчина.

— В таком случае можно начать с нейтрального меню. Вы очень голодный? — Мила кокетничала.

— Девушка, побыстрее можно! — раздалось из очереди.

Когда только она успела набежать, эта очередь?

— Не судьба, — опять улыбнулся мужчина, посмотрев на часы на запястье. Мила тоже на них посмотрела — спортивные с турбийоном. Сочетание льняного пиджака, фиолетового оттенка и такого механизма было настолько диссонирующим и настолько стильным, что она с трудом верила своим глазам.

Откуда он такой взялся?

— В другой раз, — повернулся необычный посетитель и пошёл к выходу.

Мила смотрела ему вслед, как смотрят на уходящий в синее море парусник, на который так и не удалось попасть.

— Малиновый чай и овсяное печенье, — протараторила женщина в жёлтой панаме из очереди, тыча пальцем в витрину, будто пыталась выбить из неё стекло. Она и спугнула мужчину с белыми зубами.

У них не было официантов, заказывать приходилось самим посетителям, от этого иногда образовывалась толчея у прилавка.

Мила поставила перед клиенткой вазочку с печеньем и чай. Когда она закрывала стакан пластиковой крышкой, то хотелось его не закрывать, а вылить целиком этой противной бабе за шиворот.

— Что хотел мужик в костюме? — подошла Эльвира, зорко наблюдавшая за Милой из дальнего угла кафе.

— Он не знал, какая у него группа крови, а нейтральное меню не захотел.

— Как это не знал? Придуривался, — решила хозяйка.

Мила не стала спорить. А в конце смены уже о нём и не вспоминала.

По дороге домой, на узкой улочке недалеко от дома встретила Фирсова, точнее, он притормозил свою модную китайскую тачку и выкрикнул через открытое окно:

— Ластовская! Какими судьбами! Ты что, здесь живёшь?

Он был, может, и не последним, кого она сейчас хотела видеть, но одним из них.

Откуда только этот мажор взялся в Одинцово? Хотя, тут до Рублёвки рукой подать и до разных посёлков с черепичными и медными крышами.

— Не задавай глупых вопросов, Фирсов! — почти огрызнулась Мила, всем видом давая понять, чтобы он катил себе дальше.

— Что это на тебе за прикид такой? А где твои брэндовые шмотки? Ты же всегда была на человека похожа.

Мила подняла руку, повернула пару раз пальцем у виска, глядя парню в глаза, и пошла дальше, свернув на узкую тропинку между домами. Туда его машине точно не протиснуться.

Редкий идиот.

Фирсов нажал на газ.

Старая жизнь нет-нет, да и напоминала о себе.

Одинцово не был её родным городом, но так получилось, что она с детства крутилась в его окрестностях.

Мила родилась и выросла в Хамовниках. Она жила сейчас в Одинцово потому, что тётка ей оставила в наследство свою квартиру, так и не успев пожить в только что выстроенном доме. Умерла от инсульта. А завещание написала сразу на любимую племяшку, как только получила ключи.

Мила сначала хотела от этой квартиры избавиться, чтобы купить что-нибудь в Москве, но передумала. Отремонтированная на совесть, трёхкомнатная, с новой мебелью, огромным застеклённым балконом и видом на лес.

Тётя Женя продала дом, за которым после смерти мужа стало не только трудно следить, но и было невыносимо из-за постоянных воспоминаний, и приобрела на старости лет себе квартиру в модной новостройке. Кое какой её багаж ещё стоял нераспакованным с переезда в двух больших картонных коробках.

Если называть вещи своими именами, то Миле здорово подфартило с этим наследством, хотя любимую тётю Женю было очень жалко. Умереть в шестьдесят два года рановато, но со смертью не договоришься.

Их связь была очень тесной, а для Милы просто спасительной. Она убегала к тёте Жене лет с десяти. От побоев. Сначала отца, а потом и матери. Отец пил, дебоширил, стал и мать поколачивать, а та отрывалась на дочери. Мила хватала школьный рюкзак и все выходные сидела у тёти с дядей, а потом от них в школу. Мать это более, чем устраивало. У неё была своя параллельная личная жизнь.

Отец, уволенный за пьянство, когда-то подающий надежды талантливый авиаконструктор, давно умер, замёрзнув зимой на улице, а мать с ней не разговаривала. Кажется, даже прокляла за то, что не продала Женину квартиру и не разделила с ней деньги.

У тёти Жени и дяди Вити была прекрасная семья, там царило уважение и любовь, но не только. Там поселилось вечное горе потери сына, погибшего во время теракта. И Мила была для них напоминанием о том, что жизнь продолжается, она не давала им замыкаться в себе. Они друг друга спасали. Она их от одиночества, они её от матери.

Потом был университет, МГТУ имени Разумовского, который Мила закончила и стала специалистом общественного питания и пищевой индустрии по направлению «Продукты питания из растительного сырья».

Она не собиралась становиться пищевиком, просто в школе дружила с Машей Разумовской, и решила, что пойдёт с ней учиться за компанию. Училась она хорошо и вступительные экзамены сдала без проблем. Сейчас она нисколько не жалела о своём выборе, хотя, если честно, это был Машин выбор. Тогда, после школы, ей было трудно самой определиться, матери было всё равно, тётя говорила, что это нужная профессия, она сначала колебалась, но доверилась подруге.

Павел, сын генерала, властный избалованный достатком и связями отца красавец, которому с лёгкостью давался бизнес по торговле китайским автопромом, не дал ей работать, но и жениться не спешил. Диплом лежал невостребованным. Мила подчинялась жизненному ритму своего успешного гражданского мужа.

Сначала Мила хотела родить ребёнка и узаконить их отношения, но беременность не наступала, а Павел постепенно превращался в грубого и распущенного семейного тирана. Как-то на отдыхе, в шумной компании Пашиных друзей-бизнесменов и их подруг-жён, одна из них сказала, что ждёт от Паши ребёнка, и ей пора задуматься, когда освободить его виллу на Риге.

Мила делилась своими проблемами с тётей с самого начала, та умоляла её бросить всё и уйти.

На похоронах дяди Вити Мила дала слово, что уйдёт, и ушла. Нашла работу технолога на крупном предприятии пищевых ингредиентов в Белгородской области. И отправилась в новую жизнь.

Через полгода у тёти случился инсульт, Мила бросила всё, приехала, но было уже поздно. Как же она плакала и долго приходила в себя.

Мила открыла окно. Наконец стемнело. Тёплый, густой, почти осязаемый воздух, пахнущий хвоей и нагретой за день землёй, ворвался в комнату. Всё ещё было непривычно слышать аромат леса с седьмого этажа.

Она почистила свежей клубники, порезала мелкими кусочками и залила молоком. Любимая еда с детства. Когда тётя Женя кормила её этим лакомством, мир казался простым и понятным.

Села есть и вспомнила Фирсова. Трепло Фирсов растрезвонит, что видел её чёрте где и в непонятно каком виде. Да пошёл он!

Спать не хотелось.

Она постепенно приводила в порядок шкафы, избавляясь от ненужных вещей тёти и дяди, которые лежали аккуратно сложенными на полках. Их нужно было собрать в тряпичную сумку-мешок и отвезти к церкви. Удивительно, как много было у тёти и дяди одежды. Наверное, ничего не выбрасывали. Советская привычка: хранить на случай, если вдруг война или дефицит.

Мила пошла к шкафу, чтобы продолжить складывать вещи в сумку. И тут на пол упала кожаная сумочка, почти новая. Она никогда не видела её у тёти. Маленькая, тёмно-вишнёвая, с изящной пряжкой. Откуда она взялась? Может, забытая кем-то из гостей?

В сумке лежали какие-то бумажки и коробочка. Мила открыла коробочку.

Брошь.

Зелёный камень в центре вспыхнул лучом так, что Мила даже вздрогнула от неожиданности. Луч прожектором ударил в потолок, на секунду осветив люстру.

Она держала в руке золотую черепаху, панцирь которой был отделан яркими зелёными камнями в обрамлении мелких бриллиантов. Её поразило сияние, исходившее от броши. Не просто блеск золота, а что-то живое, тёплое, будто внутри каждого камешка горел маленький огонёк.

Мила повертела брошь в руках. Тяжёлая. Настоящее золото, не бижутерия. Коричневая старенькая, почти истлевшая внутри коробочка сохранила надпись ювелирного дома, но не полностью. Первые две буквы прочитать было невозможно, но фамилия была более-менее ясной: «Морозовъ, С. Петербургъ».

Она положила находку обратно в коробочку. Задумалась.

Интересно, что это и сколько стоит? Вещь явно была дорогой. Очень дорогой. Может, антиквариат? Может, музейная ценность?

А вдруг мне хватит на стартап? — мелькнула мысль. — И я открою своё собственное кафе! Не такое, как у Эльвиры, с её экономией на всём подряд, а настоящее. С правильными продуктами, с нормальным сервисом, с атмосферой.

Мечты кружили голову. Мысли громоздились, наскакивая одна на другую. Эльвира Ильдаровна не делала и трети того, что было нужно по Милиной задумке. Она на всём экономила, и еда получалась не того качества. Покупала дешёвые продукты совсем не того уровня, который должен был быть. Мила каждый раз смотрела на эти закупки и хотела закрыть лицо руками. Ну как можно делать бизнес на том, что ты сам же и портишь?

За несколько месяцев она подняла Эльвире выручку почти вдвое, и это только сильнее убеждало её в том, что она на правильном пути. Если бы хозяйка слушалась её во всём, можно было бы поднять и втрое.

А сейчас ещё эта брошь.

Мила снова достала её из коробочки, поднесла к свету. Камни заиграли, заискрились, заплясали на стенах маленькими зелёными зайчиками. Черепаха смотрела на неё своими каменными глазками и будто улыбалась. Во всяком случае, Миле показалось, что мордочка у черепахи добрая.

— Ну, и кто ты такая? — спросила Мила у броши. — Откуда ты взялась? И что мне теперь с тобой делать?

Черепаха молчала, но сияла. Сияла так, что у Милы потеплело на душе.

Ничего себе подарочек от вселенной! Мало того, что квартиру получила в наследство, так ещё и сокровище в придачу.

Она положила брошь обратно в коробочку, коробочку спрятала в ящик комода, под стопку тётиных вышитых салфеток. Потом подумала и переложила в шкатулку с украшениями. Потом снова достала и просто положила на тумбочку, чтобы видеть, когда будет засыпать.

Засыпая, Мила почему-то подумала о том, что появилось какое-то странное ощущение, как будто в её жизнь упал маленький, очень красивый и очень непростой камешек, и круги уже начали расходиться по воде.

За окном шумел лес. В комнате пахло клубникой и чуть-чуть — тётиными духами, которые всё ещё жили в стенах. А на тумбочке в лунном свете мерцала золотая черепаха, будто охраняя сон новой хозяйки.

Мила улыбнулась во сне. Ей снилось, что она открывает своё кафе, а на открытие приходит тот самый мужчина с белыми зубами и говорит: «Я наконец узнал свою группу крови. И, кажется, она совпадает с вашей».

ГЛАВА 2. Солонка

Мила работала два на два. Два дня по одиннадцать часов и два дня выходных. За прилавком она стояла редко, только если на замену, как вчера, потому что у буфетчицы заболел ребёнок.

Сегодня она занималась производственным процессом и командовала на кухне. Они практически ничего не получали готового, всё делали сами, все свои четыре меню под её руководством. Забавно было наблюдать, как народ, свято уверовав в наукообразность меню по группе крови, на деле брал то, что душе угодно. Первую группу, с горой мяса, расхватывали в первую очередь.

— Мил, тут тебя мужчина спрашивает в зале, — голос Олега, молодого крепкого парня, который уже умудрился обзавестись двумя детьми в свои двадцать пять, едва пробился сквозь гул плит и пароварок. Электрик и завхоз, ловкий и находящийся везде одновременно, давно получил прозвище Фигаро.

— Меня? — переспросила Мила, вытирая руки о фартук. Кто это ещё? Она мельком взглянула в висевшее у входа в зал зеркальце, поправила волосы и вышла.

И попала прямо в лапы бывшего. Фирсов зря время не терял.

— Зачем пришёл? — строго, без приветствия спросила Мила. Надо было сразу развернуться, но от неожиданности немного затормозила.

— Мил… — Павел стоял сгорбившись, в помятом поло, руки глубоко в карманах белых брендовых штанов. В глазах была не привычная надменность, а растерянность. Это смутило её больше, чем если бы он ворвался с криками и угрозами. — Поговорить надо.

— Нам не о чем говорить. Ты ошибся дверью. Вилла на Риге по другой дороге, — её голос прозвучал холодно и ровно, хотя внутри всё сжалось.

— Брось. Две минуты. Я хотел… Я больше не буду, я… — он сделал шаг вперёд, и запах его парфюма накрыл её волной неприятных воспоминаний.

— Ты уже всё сказал. А точнее, твоя беременная подруга всё сказала за тебя, — Мила упёрлась взглядом в пирог «Рябинушка» для второй группы, который был невероятно хорош собой. Её гордость. — Проваливай!

— Алиса не беременна! — вырвалось у него громче, чем он, видимо, планировал. Несколько пар глаз за столиками устремились к ним с немым интересом. — Это была… инсценировка. Она хотела нас поссорить.

— Ты нормальный вообще? Это была измена, а потом уже беременность. Не меняй порядок действий, как в плохом рецепте.

Но такой неожиданный поворот всё равно застал Милу врасплох. Сердце ёкнуло от нелепой, предательской надежды, которую она тут же задавила. Даже если это правда, это ничего не меняло.

— Ты сжёг мой диплом, назвав его макулатурой, — прошипела она. Её слова вышли горячими, как пар из-под крышки кастрюли. Этого она тоже не могла простить, как и измену.

— Я был дураком! Я всё осознал! Без тебя… пусто. Я не сплю. Я… я готов жениться, — он говорил сбивчиво, его рука вырвалась из кармана и бессильно повисла в воздухе, будто он хотел коснуться её, но не смел. — Вернись, Милка! Я всё исправлю. Мы заведём ребёнка. Двух. Будешь заниматься чем захочешь. Открою тебе любое кафе, хоть десять!

Он сделал ей долгожданное предложение, но слова ударились обо что-то и упали, не долетев до цели.

Хотя в его словах и была отчаянная искренность. Это хуже всего. Потому что когда-то она любила этого парня с генеральской хваткой и безбашенной улыбкой. Любила до боли. Но он давно растворился в самодовольном, жестоком мужчине, стоявшим перед ней. Люди не меняются.

— Нет, — тихо, но чётко сказала она. — Ты не исправишься. Ты просто сейчас одинок и тебе плохо. И ты помнишь, как было хорошо. Но хорошее было тогда, Паша. Оно кончилось. Мне здесь нормально. Я сама.

Слово «нормально» словно ошпарило его. Он выпрямился, и в глазах появилась знакомая, ледяная искра.

— Нормально? — он смерил взглядом скромный зал, плетёные стулья, меню на стенах. — Ты называешь это нормально? Стоять за прилавком в каком-то… диетическом цирке? Это твой потолок, Ластовская? После всего, что я тебе дал?

— Ты мне ничего не дал, Павел. Ты у меня многое отнял. А это — моё. Моя работа. Моя жизнь. И я прошу тебя уйти.

Он замер. Казалось, тишина в кафе стала звенящей. Даже Олег-Фигаро застыл у кофемашины, понимая, что вмешиваться не стоит, но был готов в любой момент подскочить.

Павел медленно, с преувеличенным спокойствием оглядел зал. Его взгляд упал на ближайший столик, где лежала тяжёлая керамическая солонка в виде слона, нелепый сувенир, который обожала Эльвира Ильдаровна. Без всякого выражения на лице он протянул руку, взял слона, поднял на уровень глаз, будто изучая.

— Значит, вот оно, твоё сокровище, — произнёс он ледяным тоном. — Прости, что потревожил твой уютный мирок.

И с силой швырнул солонку об пол.

Грохот был оглушительным. Белая соль и черепки разлетелись по плитке веером. Женщина за соседним столиком вскрикнула, прикрыв рот ладонью. Павел, не глядя на Милу, развернулся и быстрыми, жёсткими шагами направился к выходу. Затем хлопнул дверью так, что стекло задребезжало.

— Какой накал! — послышалось из зала.

Мила стояла, не двигаясь, глядя на белое пятно из соли на полу, в котором, как осколки прошлой жизни, поблёскивали черепки. В горле стоял ком. Слёз не было. Была только пустота и странное облегчение. Он показал себя. Снова. И на этот раз навсегда.

— Всё в порядке, — сказала она тихо, больше себе, чем испуганным посетителям. — Просто разбилась солонка. Олег, принеси, пожалуйста, веник и совок.

Она наклонилась, чтобы собрать крупные осколки. Пальцы дрожали. Но внутри, сквозь дрожь и боль, пробивалось что-то твёрдое и несгибаемое. Как панцирь. Как будто она наконец-то до конца поняла, что сделала всё правильно. И что этот грохот был звуком захлопнувшейся навсегда двери.

Эльвира смотрела с сожалением на разбившийся сувенир.

— Вот ведь зверь, — сказала она.

— Больше не придёт. Простите, пожалуйста, Эльвира Ильдаровна. Я вам завтра другого куплю слона.

— В Москву поедешь?

— Да, — кивнула Мила.

— Гулять?

Миле вдруг захотелось рассказать Эльвире, что она собиралась в ломбард оценить тётину брошь, но у Эльвиры завибрировал телефон, и момент был упущен. Зачем рассказывать всякую всячину? Что, она сама не справится?

Ночью, в кровати, Пашка не шёл из головы. Она не видела раньше его таким, просящим и извиняющимся. Вспомнила, как он поцеловал её первый раз на палубе речного трамвайчика на Москве-реке. Они едва держались за парапет.

— Осторожно, молодые люди, не свалитесь за борт, — прокомментировала их страсть какая-то уверенная в себе дама в жемчужных бусах.

— Я очень осторожно, — ответил ей Паша.

Ещё вспомнила, как он прижал её к себе во время танца и шепнул: «Хочу тебя!» Её обдало тогда таким жаром и таким желанием, что сильнее она никогда не испытывала. Они только начинали знакомство, и у них ещё не было секса. Пару недель оба ходили в томительном предвкушении, которое Мила тянула, как могла.

Она его любила до беспамятства первый год, подчинялась, как нитка иголке, худела, стриглась, красилась только так, как ему нравилось, покупала шмотки только такие, какие ему казались правильными, дружила только с теми подругами, которых он одобрял… Неужели это была она?

А сегодня он сделал ей предложение, и она сказала «нет».

ГЛАВА 3. Образ

Трезубец Посейдона украшал на радиаторе тёмно-вишнёвое авто Роберта. Он давно уже хотел поменять машину на другую, но всё не получалось. Сейчас опять отложил этот вопрос до конца лета.

Роберт слыл уникумом, явлением на бизнес-небосклоне столицы.

Венчурный фонд «Поиск» был детищем его парадоксальной натуры. Инвестировать в проекты с шансом успеха два процента — это не бизнес, это русская рулетка с пятью патронами в барабане. Коллеги крутили у виска, конкуренты снисходительно ухмылялись, пока он од