итоге на несколько тысяч жителей в городе было построено больше двадцати церквей и три монастыря. Салтыков-Щедрин посвятил кашинским винам из чихиря целое разоблачение, но фирменный магазин местного ликеро-водочного завода и по сей день легко собирает очередь из желающих взять «Вереск» (брусничную настойку) или «Философский пунш» (даже не спрашивайте).
2 Ұнайды
Машинисты, радиолюбители, стеснительные проводницы, менты в лесу на дрезине, главы сельских поселений, дежурные по станциям, веселые лесорубы — десятки разных обитателей околожелезнодорожного мира незаметно охраняют его размеренную романтику.
1 Ұнайды
нужна была вишенка на торте. Такое место, где умиротворение и гармония на железной дороге достигают своей кульминации, где хочется сидеть у путей… вечно. Тогда на шестой день Бог сошел на станции Слюдянка и сел на «Мотаню», долго ехал на ней вдоль Байкала, пока не воскликнул в радостном порыве: «Здесь!» Так в тенистом еловом перелеске возникла станция Уланово, или Хвойная, где Бог и остался отдыхать на седьмой день. Там же проснулись и мы ясным и свежим утром.
В первый день создал Бог города с роскошными вокзалами, а в городах — кирпичные фабрики и промышленные подъездные пути с уютными переездами и маневровыми тепловозами. Пару дней спустя Бог занялся поселениями поменьше: построил там деревянные вокзалы третьего класса, паровозные депо, жилые полуказармы и отапливаемые ретирады в едином архитектурном стиле. На пятый день Бог занялся узкоколейками, сенокосными поездами и вагонами с печкой — словом, наполнил мир щемящей железнодорожной красотой. Но
Из пади то и дело доносились мирные вопли отдыхающих, напоминая хор лягушек из заболоченной низины.
Вышел в тамбур, открыл боковую дверь наружу. Меня встретила громада ночного леса, какого-то загадочно-омертвелого, недвижимого. В этом бесконечно-сонном пространстве единственный оплот жизни — трудяга-тепловозик, твой вагончик да тусклый свет фар. Из-под колес вылетали два маленьких рельса и уносились вдаль в отблесках луны. А луна… Отражаясь в мелких озерах, она смотрела на меня ясно и чисто. Я сел на ступеньку, свешивая вниз ноги и чувствуя, как их хлестала трава — беззлобно, даже приятно. Смотрел на эту луну и отдавался ночному ветру. Кругом никого. Только твой поезд и ты. Что творится в этот момент на душе?.. Господи, как оно вот так бывает?
Ночь. В покачивающемся и тихо скрипящем вагоне тускло мигала лампочка. Печка разносила вокруг себя благодатное тепло, согревая всех своей дровяной любовью. Еле различимый в сумраке проводник задумчиво смотрел на нее, как на дитя, время от времени вставал, чтобы поправить бревна. Или выходил в тамбур, к прохладе, бросив на лавку помятую кепку. В слабом свете лампочки можно было разглядеть все морщины на его лице. И ведь каждая что-то значила в его непростой жизни, о которой он поведал нам в разговоре. Ничего у него не осталось, кроме вагона и печи. Вот он и смотрел на нее особенным взглядом, а ты — на него. За окном только темный лес. Силуэты деревьев мелькали в свете луны.
После умиротворяюще тихой станции, уныния заброшенных домов и чарующей лесной дали оказаться у натопленной печи, сыто накормленным и за чайными разговорами казалось величайшим чудом на свете. В эти моменты есть только избяной космос и деревенские сумерки за окном, от которых прячешься в теплое одеяло и добрые сны.
Если и есть на свете квинтэссенция железнодорожного уюта, но в то же время загадочности и недосягаемости, то все это сходится на станции Калач. Пассажиры прибывают сюда в глубокой темноте (других вариантов нет), а после имеют возможность переосмыслить это же место в тишине светлого дня.
Казалось, что тепловоз увозил нас в какое-то трансцендентальное путешествие в новые миры, где трансформируется само наше «я».