ГЛАВА 1: ПОСЛЕДНИЙ БАЛ ИМПЕРИИ
{⸻}
Зимний дворец, Санкт-Петербург. Февраль 1900 года.
Хрустальные люстры Яффского зала горели тысячами огней, отражаясь в паркете, отполированном до зеркального блеска. Воздух был густ и сладок — от тёплого воска, дамских духов и едва уловимого запаха старинной позолоты, нагретой дыханием сотен гостей.
Придворный оркестр играл вальс Штрауса. Звуки плыли под высокими сводами, заглушая шёпот и цоканье каблучков. Казалось, сама Империя застыла в этом мгновении — монументальная, незыблемая, сияющая.
У высокого оконного проёма, выходящего на тёмные воды Невы, стояла группа офицеров. Их молодые лица, острые взгляды и безупречные мундиры притягивали восхищённые взгляды. Золото эполет, алые канты, белизна перчаток — каждая деталь подчёркивала их принадлежность к касте избранных.
— Господа, — поднял бокал с шампанским полковник Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич, уже известный как блестящий тактик. — За Россию. За новый век. Верю, он станет для Империи поистине золотым.
— И мы приложим к тому все силы, ваше превосходительство! — с юношеским жаром отозвался штабс-капитан Александр Иванович Верховский. — Армии нужны современные уставы, новая тактика, основанная на последних достижениях науки.
— Тактика тактикой, Александр Иванович, — сдержанно кивнул полковник артиллерии Александр Аполлонович Маниковский. — Но без современной артиллерии любая самая гениальная тактика — ничто. Мы уже отстаём от немцев в темпах перевооружения.
— И от англичан, — добавил капитан 2-го ранга Дмитрий Николаевич Вердеревский. — Их флот, их разведка… Мы все участники одной большой игры, хотим мы того или нет.
В разговор вмешался негромкий, но весомый голос:
— Игроков в этой игре предостаточно. И далеко не все они — наши союзники.
Говоривший стоял чуть поодаль, опираясь плечом о мраморный подоконник. Капитан Сергей Григорьевич Лукирский только что вернулся с Дальнего Востока, и его взгляд был внимателен и чуть отстранён — будто он видел не только сияющий зал, но и невидимые линии на карте.
— Япония ведёт себя более чем активно, — продолжил он. — Её аппетиты растут. А наши донесения, увы, всё чаще оседают в канцеляриях под сукном.
Рядом стоял его друг — капитан Георгий Иванович Теодори. В руках у него был не бокал, а блокнот.
— Сергей прав, — сказал он тихо. — Японская агентура в Маньчжурии работает как часы. Пока мы танцуем, они составляют карты наших будущих поражений.
В его тоне не было тревоги — только холодная точность.
Подполковник Владимир Андреевич Черемисов усмехнулся:
— Пока у нас в Генштабе считают, что главный враг — сквозняк в канцелярии, мы будем проигрывать всем. Капитан Теодори, как всегда, точен.
— Флот, господа, — это щит Империи, — произнёс капитан 1-го ранга Александр Александрович Развозов. — Пока он силён, России ничто не угрожает. Но для этого нужны не только корабли. Нужны сведения. Точные и своевременные.
Лукирский и Теодори переглянулись.
Они знали цену этим словам. Знали, сколько их докладов остались без ответа.\ И всё же молчали.
Здесь, под звуки вальса, не хотелось думать о плохом.
Чуть поодаль стояли двое молодых офицеров.
Подпоручик Герасим Быковский — петербуржец, мелкопоместный дворянин. Из тех, кому дворянство давало не богатство и не связи, а лишь право носить погоны. Он смотрел на блестящую публику и думал о другом: о родителях, о доме в Тверской губернии, о солдатах в холодных казармах, о мужиках, которые кормят эту роскошь.
Рядом стоял подпоручик Пауль фон Лорх — остзеец, барон. Безупречная выправка, холодный взгляд. Чужой и свой одновременно.
— О чём задумались, поручик? — тихо спросил он.
— О том, ваше благородие, — ответил Быковский, — что танцы танцами, а порох сухим держать надо.
Фон Лорх кивнул.
Они были разными. Но чувствовали одно и то же:
Империя праздновала.\ А где-то уже затягивалась петля.
К ним подошёл капитан Николай Михайлович Потапов.
— Господа, — сказал он негромко, — выпьем не только за новый век. Выпьем за то, чтобы в этом новом веке наш голос был услышан.
Они поняли.
Подняли бокалы. Выпили молча.
Оркестр заиграл новый вальс. Пары закружились.
А они стояли у окна и смотрели на Неву.
Там, за стеклом, была Россия. Огромная, холодная, непостижимая. Та, которую они любили. Та, которой служили.
Никто из них не знал, что этот бал — последний в их жизни.
Через четыре года начнётся война. Через семнадцать — они окажутся по разные стороны. Ещё через двадцать — большинства из них не станет.
Но в этот момент они были вместе.
Им сияло настоящее. Казалось — так будет всегда.
Ефим отложил письмо.
*За окном смеркалось. Тени в углах комнаты сгущались, и фотографии на стене становились лишь тёмными пятнами.*
Он взял следующее письмо.
Штемпель: «Порт-Артур, 1904 год».
*Где-то там, за полем, за рекой, за перелеском, лежал Петербург — город, где родился его отец.*
Город, куда отец никогда не вернулся.
