Антон Иванович, милости просим. Каша стынет. По вас плачет.
1 Ұнайды
А я, – говорит второй брат, – на стекло похожу. Только его и могу своим братом признать.
– А я белому дыму брат, – говорит третий. – Недаром нас одного с другим путают.
– А я ни на кого не похож, – сказал четвёртый брат. – И некого мне братцем назвать, разве только слёзы.
Так и по сей день спорят четыре родных брата: белый Снег, синий Лёд, густой Туман да частый Дождь, – друг друга братьями не называют, а матушку Воду все четверо родимой матерью величают. Бывает такое на свете… Не всегда брат брата узнаёт
вздумаю я братом назвать, так только лебяжий пух или, на худой конец, хлопковое волокно
Услыхал это ветер и сильно разгневался. Рванул он дверь мельницы, выдул прочь мучного червя Дармоеда и так задул, что только крылья у мельницы замелькали.
От этого главный вал, деревянная шестерня и жёрнов заработали-завертелись быстрее. Веселее пошёл помол муки.
– Поняли вы теперь, кто мелет муку?
– Поняли, батюшка ветер, поняли! – ответили все.
– Ой ли? – усмехнулся мельник. – Не всем дано понимать, кто мелет муку, кому подвластны все ветры, все воды, кто строит все мельницы на земле.
Сказал так мельник и повернул главный ветровой рычаг. Остановилась работа на мельнице. Все замерли. И жёрнов, и вал, и шестерня. Потом смазал мельник скрипучие места, засыпал нового зерна, выгреб смолотую муку и опять пустил мельницу
Плавно заработали крылья. Молча завертелись главный вал и рабочая шестерня. Без болтовни, без пустого скрипа.
– Так-то оно лучше, – молвил старый мельник.
Запер на замок мельницу, пригрозил ветру пальцем: «Смотри у меня, мели!» – и пошёл обедать да эту самую сказку своим внучатам рассказывать, чтобы они знали, кто мелет муку, кому подвластны все ветры, все воды, все мельницы на земле.
Четыре брата
У одной матери было четыре сына. Всем хороши удались сыновья, только друг дружку братьями признавать не хотели. Ничего схожего между собой не находили.
– Уж если, – говорит один брат, – кого и вздумаю
Вот что, – говорит Крапива, – приходи сюда осенью, я тебе ума-разума добавлю.
Не верилось Машеньке, что у Крапивы можно ума набраться, но пришла. А вдруг Крапива что-то дельное скажет?
А Крапива пожелтела по осени. Состарилась. Голос у неё стал скрипучий, жёсткий.
– Добудь, Машенька, рукавички, – говорит Крапива, – да выдергай меня и свяжи в пучки.
Надела Машенька рукавички, выдергала Крапиву и связала в пучки.
– А теперь, – говорит Крапива, – вымочи меня в речке и потом подсуши.
Вымочила Маша Крапиву, подсушила и спрашивает:
– Ещё что придумаешь?
– Теперь, – говорит Крапива, – ломай мои стебли, мни, выколачивай из них лишнее. А дальше сама увидишь…
Опять Машенька сделала всё то, что Крапива просила, и получилось длинное, прочное крапивное волокно.
Задумалась Маша, а потом решила: коли есть волокно, из него можно нитки спрясть.
Спряла Ма
Диву далась Куница. На фартук глядит – завидует:
– Где ты кройке-шитью училась, Синица? У кого?
– Бабушка меня шитью выучила.
– А как она учила тебя?
– Да очень просто. Пять волшебных слов велела запомнить.
– Каких?
– «Семь раз отмерь – один отрежь».
Ежиха-форсиха
Приглянулся Ежихе-форсихе выдровый мех. Не налюбуется.
– Давай, Выдра, одёжкой меняться.
– Давай! – говорит Выдра.
Сказано – сделано. Поменялись одёжками.
Ходит по лесу Ежиха-форсиха, дорогим выдровым мехом похваляется:
– Вот я какая нарядная! Смотрите.
Учуяли собаки-разбойницы дорогой выдровый мех и кинулись на Ежиху-форсиху:
– Снимай, тётка, выдровую шубу!
А Ежиха и в ус не дует. Забыла, что больше она не колюча. Свернулась по старой ежиной привычке в комочек да и подзадоривает собак:
– А ну попробуйте схватите меня!
А собаки взяли да и схватили.
Поняла Ежиха в собачьих зубах, какого она маху дала, когда свою колючую шкурку-защитницу на выдровый приманочный мех променяла. Поняла, да уж поздно было.
Хитрый коврик
Умной Машенька росла, да не всё понимала. Пошла она как-то в лес и ужалилась о Крапиву.
– Ах ты такая-сякая, колючая… Зачем только ты на свете живёшь? Один вред от тебя!
А Крапива рассмеялась на это и сказал
нитки весь свет одевают. Нигде без них не обходится.
Про торопливую Куницу и терпеливую Синицу
Стала торопливая Куница шёлковый сарафан к лету кроить. Тяп-ляп! Весь шёлк искромсала – изрезала в лоскутки. И не то что сарафан – платка из этих лоскутков нельзя сшить.
Стала терпеливая Синица из холстины фартук кроить. Тут прикинет, там смекнёт, сюда подвинет, туда подвернёт. Всё она сообразила. Всё высчитала, всё вычертила, потом за ножницы взялась. Хороший фартук получился. Ни одного лоскутка не пропало даром
Пропавшие нитки
Жила-была сварливая старуха. К тому же неряха. Стала как-то она шить. А у неряхи все нитки спутаны. Распутывала их, распутывала нерадивая торопыга да и крикнула:
– Пропадите вы пропадом! Чтобы глаза мои не видели вас со всем вашим нитяным отродьем!
А нитки возьми да и пропади со всем своим нитяным отродьем: кофтами, юбками, платьями и бельём. Ничего нитяного в доме сердитой старухи не осталось. Сидит старуха голышом и вопит на всю горницу:
– Батюшки-матушки, где же моя одёжа?
Кинулась старуха за овчинным тулупом, чтобы себя прикрыть. А тулуп по овчинам на куски распался, потому как овчинные куски тоже нитками были сшиты.
Мечется старуха из угла в угол, а по избе пух летает. Наволочки у подушек тоже из ниток
Не горюй! Жди меня тут.
А у собак известно – нюх хороший. Они всё могут вынюхать и узнать. Любого вора найдут.
Вынюхала собака, у кого Костины деньги, отобрала их да Косте принесла. Принесла их Косте и кое-что ему на ухо шепнула.
Накупил Костя разных разностей, орехов-сладостей и семиголосую гармошечку. Идёт Костя домой и всех угощает и разными разностями, и орехами-сладостями. И птиц, и рыб, и пчёл.
Пришёл Костя к себе в деревню, нашёл Федю и подаёт ему семиголосую гармошечку:
– Вот тебе, мой хороший товарищ, подарочек!
Тот глазам не верит:
– Да что с тобой случилось, Костя? Какой ты добрый стал!
– Теперь я всегда таким буду, – говорит Костя и товарища обнимает.
Ничего не понимает Федя. Что с Костей произошло? Не знал Федя, что́ собака на ярмарке Косте на ухо шепнула. А шепнула она ему две пословицы:
«Не имей сто рублей, а имей сто друзей».
«Бережливым быть хорошо, а добрым лучше».