автордың кітабын онлайн тегін оқу  Астролог. Tetrabiblos

Эштон Фокс

Оглавление

Книги из цикла Tetrabiblos :

— «Астролог».

— «Переменная Икс».

— «Свободная воля».

— «Код судьбы».

Внимание: Данная книга является художественным произведением, не пропагандирует и не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя и сигарет. Книга содержит изобразительные описания противоправных действий, но такие описания являются художественным, образным, и творческим замыслом, не являются призывом к совершению запрещенных действий. Автор осуждает употребление наркотиков, алкоголя и сигарет. Пожалуйста, обратитесь к врачу для получения помощи и борьбы с зависимостью.

Все события, названия, имена и фамилии в книге вымышлены, совпадения случайны. Книга не основана на реальных событиях, не имеет отношения к реальным людям, не ставит целью кого-либо оскорбить или унизить. Автор поддерживает всё хорошее и осуждает всё плохое.

Для создания обложки автор пользовался нейросетью «Шедеврум» с платной подпиской «Шедеврум Про», которая, согласно Условиям пользования, позволяет использовать результат генерации в коммерческих целях без согласия компании «Яндекс».

Глава 1. Симпозиум

Стоя на крыльце Дворца культуры, я смотрел, как майский ливень хлещет по гранитным ступеням. Вода стекала мутными ручьями прямо в сточные решётки, унося с собой окурки, фантики и прочий мусор. Где-то в городе, за пеленой дождя, гудели троллейбусы, сигналили машины, люди спешили по своим делам — а здесь, под козырьком ДК, время словно застыло.

Отовсюду к Дворцу культуры спешили люди. Кто-то шёл пешком, укрываясь от ливня под зонтиком, кто-то приезжал на автомобиле, выскакивал, закрывая голову папкой или портфелем, и бежал под козырёк, стараясь не вымокнуть. Петербуржцы и гости города проходили мимо, скользили взглядами по моему лицу, по промокшей насквозь бежевой куртке — и не замечали. Для них я был никем. Просто ещё один промокший незнакомец, пережидающий ливень под козырьком крыльца.

Левой рукой в кармане куртки я нащупал смятую тетрадь. Шестьдесят восемь страниц, исписанных мелким, почти бисерным почерком. Моё открытие. Моя личная астрологическая парадигма. Итог последнего года жизни, шесть месяцев которого я провёл в прокуренном гараже, потому что не мог больше оставаться дома. Я покупал книги на последние деньги, одалживал на время у знакомых, перерисовывал таблицы в библиотеках, когда не было денег на ксерокс. Знания, которые мне удавалось почерпнуть, я многократно переосмысливал, записывая выводы в свою тетрадь. Я формировал свою методику прогнозирования. В какой-то момент я поверил, что действительно могу предсказывать будущее. Именно эта вера заставила меня уйти из дома, оставив на столе клочок бумаги с прощальными словами. Но в последние недели меня преследовала навязчивая мысль, что это была…

Ошибка. Моё открытие целиком и полностью могло оказаться ошибкой. И если я был готов спорить до хрипоты с каждым, доказывая, что прав, то в глубине души я надеялся, что ошибся. И сюда, в этот Дворец культуры, я пришёл, чтобы найти ответ на один-единственный вопрос: ошибся я или нет?

Мутное свинцовое небо низко висело над крышами, давило на город, как тяжёлая крышка. Я поднял взгляд, выглянул из-под козырька. Где-то там, за тучами, прятались звёзды, которые якобы всё знали про меня заранее. Не только про меня, но и про нас: про Марию и про Аркашку.

Ещё не стёрся из моей памяти тот винт, который крутанул Аркашка на соревнованиях по прыжкам с вышки. Крутанул винт, вошёл в воду без брызг и вынырнул. Первое место. Золотая медаль. Награждение. Гордость за сына для родителей. Надежда, что это поможет сохранить ему жизнь в будущем, для меня. Маша тогда плакала от счастья, обнимала Аркашку, а я стоял в стороне и смотрел на них. Я уже знал, что скоро уйду. И эта медаль — всё, что у них останется. Хороший отец, который научил сына плавать и исчез.

Надоедливый питерский дождь остался снаружи, едва я открыл дверь и вошёл внутрь. Тяжёлая дверь захлопнулась за спиной с глухим стуком, отсекая шум ливня. Здесь, в широком фойе, пахло сыростью, дешёвым линолеумом и чем-то неуловимо фальшивым — как пахнут все места, где люди пытаются казаться умнее, чем они есть. Где-то в глубине коридора, на приоткрытой двери которого висела табличка «Для служебного пользования», тихо бурчало радио: «…сегодня в Санкт-Петербурге ожидается тёплая ясная погода без осадков. Воздух прогреется до…»

Нарядные дамы в цветастых шалях и в ярких шляпках с перьями горячо спорили прямо посреди фойе. Они уже сдали плащи и обсуждали ретроградный Меркурий так яростно, будто речь шла о жизни и смерти. Сдав куртку в гардероб, я пристроился к ним, кивая с умным видом, когда они направились в сторону зала, и попытался проскользнуть мимо охранника, который был занят чтением газеты.

И только я поравнялся с ним, охранник оторвался от чтения и уставился на меня:

— Куда это вы, сударь, направляетесь? Билет есть?

— Мне нужно только послушать, — попросил я.

— Всем только послушать, молодой человек. А вот без билета никак нельзя. Приказ руководства. Купите в кассе билет и проходите. А без билета пропустить не могу…

Я отошёл к стене, раздумывая, что делать. Денег на билет у меня не было. Я уже собрался плюнуть на всё и уйти, когда кто-то дёрнул меня за рукав.

— Идёмте за мной, — шепнула мне какая-то девушка.

Она взяла меня за руку и повела в служебный коридор. Мы несколько раз свернули, прошли через какие-то двери и вдруг оказались прямо за кулисами. Только здесь я разглядел её как следует: лет не больше двадцати, длинные русые волосы, на руке — тонкая серебряная фенечка.

— Выступать, надеюсь, не собираетесь?

— Нет. Зачем выступать? Просто хочу послушать, что умные люди скажут.

— Отлично! — облегчённо вздохнула она. — Стойте здесь, сбоку. Сцена, как на ладони. Всё слышно.

Она улыбнулась и исчезла в тени кулис, а я остался у края сцены, за занавесом. Мне отлично был виден весь зал. Зрители в креслах вяло зааплодировали, когда на сцену взошёл мужчина. Представился доктором астрологических наук, профессором Всеволодом Ивановичем Заряновым. Алый пиджак, седые патлы до плеч, голос профессионально поставлен — такие обычно впаривают доверчивым домохозяйкам эликсиры молодости.

— Дорогие коллеги! — начал он. — Мы собрались здесь в переломный момент истории. Натовские бомбы рвутся в сердце Европы. Конечно, всех нас волнует: когда же это кончится?

Зал в ответ зашумел.

Зарянов поднял руку к потолку. Жест был рассчитан на дураков, но зрители заворожённо следили за его перстом.

— Я произвёл точнейшие астрологические расчёты, — похвастался доктор. — Операция НАТО захлебнётся через три недели. Югославия выстоит и нанесёт сокрушительный ответный удар по американской военной машине. Запомните мои слова: уже в начале июля наши братья сербы будут праздновать победу!

Зал одобрительно загудел. Я впал в изумление. Он это серьёзно?

— А теперь самый животрепещущий вопрос, — продолжил Зарянов, выдержав паузу. — Кто победит на выборах президента в следующем году у нас, в России?

В зале повисла напряжённая тишина.

— Я заявляю со всей ответственностью: Борис Николаевич пойдёт на третий срок следующей весной, вопреки постановлению Конституционного суда, — голос магистра зазвучал торжественно. — Положение Юпитера в его натальной карте гарантирует ему небывалую народную поддержку. Выборы-2000 он выиграет уже в первом туре.

Зал взорвался аплодисментами. Дама в первом ряду вскочила и принялась аплодировать стоя.

Я не планировал этого. Просто ноги сами заставили меня выйти на свет софитов. Я остановился в метре от Зарянова. И голос мой зазвучал громче, чем я ожидал:

— Это чушь!

Зарянов, повернувшись ко мне, побледнел. Микрофон в его руке дрогнул.

— Ельцин болен! — крикнул я. — Его рейтинг ниже плинтуса, страна разваливается. Юпитер был в десятом доме, когда Ельцин стал президентом в девяносто первом. Сейчас Юпитер движется по Деве и подходит к шестому дому болезни. Ближе к концу года президент вообще не сможет исполнять свои обязанности. Вы просто говорите людям то, что они хотят услышать! Где доказательства? Где элементарная порядочность?

— Молодой человек, вы кто такой? — заорал на меня Зарянов.

— Я тот, кто считает, что астрология — это не цирк! — с достоинством ответил я.

Зал загудел. Кто-то засвистел. Я повернулся и пошёл к выходу, сопровождаемый шипением и возмущёнными взглядами. Кто-то крикнул мне вслед: «Провокатор!»

В фойе было пусто. Холодно. Я прислонился к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Зачем я сюда пришёл? Чтобы найти ответы на мучившие меня вопросы? У кого? У этих? Что эти люди в алых пиджаках могли открыть мне? Они такие же шарлатаны, как цыганки на вокзале.

— Молодой человек!

Голос был старческий, дребезжащий, но настойчивый. Я открыл глаза.

Какой-то старичок из зала ковылял ко мне через фойе, держа в руках облезлый портфель. На лацкане пиджака болтался бейдж: «Матвей Акакиевич Глыба. Астролог-консультант. Москва». Он шёл медленно, приволакивая ногу, но в глазах за толстыми стёклами горел живой, совсем не старческий интерес.

— Погорячились вы, батенька, самому Зарянову в глаза правду-матку сказать, — произнёс он, останавливаясь передо мной. — Но глаз у вас острый. Что есть, то есть. Как, впрочем, и ум. «Астрология — это не цирк!» Остроумно, батенька! Пойдёмте в буфет. Там тихо, можно спокойно пообщаться, и пирожки, говорят, ещё не разобрали.

— Пойдёмте, — согласился я.

В пустом (выступление людей, именующих себя «астрологами», продолжалось) буфете пахло подгоревшим кофе, мокрой одеждой и пирожками с капустой. Мы уселись за столик в самом углу, у окна. Глыба заказал два чая и две ватрушки, но ватрушек не оказалось, и он выбрал пирожки с капустой. Когда я полез в карман за мелочью, Глыба бешено замахал руками, мол, не надо, угощаю. Я вежливо кивнул.

— Матвей Акакиевич, — представился он, протягивая руку.

— Филипп Филиппович. Можете называть просто по имени, без отчества. Филипп.

Через минуту буфетчица принесла нам на подносе два пирожка и два стакана с чаем. Глыба откусил пирожок, прожевал, запил чаем. Посмотрел на меня поверх очков с толстыми линзами.

— Ох, и задали вы Зарянову, юноша! — Глыба хихикнул, опять припомнив мой недавний экспромт. — Вы явно пришли сюда не ради шоу. Вы что-то ищете. Правду?

Я посмотрел в окно. По стеклу ползла капля. Одна из многих, но именно эта капля почему-то привлекла моё внимание.

— Правду, — повторил я. — Слишком громкое слово для этого места.

— А вы не смотрите на место, — Глыба понизил голос. — Вы на людей смотрите. Думаете, Зарянов верит в то, что говорит?

— Почему же не верит? У него даже глаза горят.

— Глаза у него горят, потому что он вчера три консультации провёл по двести долларов каждая, — хмыкнул Глыба. — А вера — это роскошь. Зарянов — бизнесмен. Бизнесмены не верят, они считают.

— Так вы хотите сказать, что вся ваша астрология — это постановка?

— А вы не знали? — Глыба удивлённо приподнял бровь. — Вот вы Птолемея читали? «Тетрабиблос»?

Я утвердительно кивнул.

— Неплохо, юноша. Птолемея должен знать наизусть каждый, кто называет себя астрологом. Но Птолемей жил две тысячи лет назад. И знаете что? Он знал больше, чем все эти… — он махнул рукой в сторону зала, где продолжался симпозиум, — вместе взятые. Потому что он был учёным. А они — бизнесмены. Или клоуны. Или просто несчастные люди, которые пытаются заработать на хлеб.

— Бизнес? — переспросил я с недоумением. — Продавать людям надежду — это бизнес?

— А вы думаете, чем отличается бизнес от шарлатанства? — Глыба наклонился ещё ближе, его глаза за стёклами казались огромными. — Шарлатан обещает то, чего не может дать. Бизнесмен даёт то, за что заплатили. Клиент платит — ему говорят, что его ждёт повышение, любовь, здоровье. Клиент уходит счастливый. Он отдал деньги и получил надежду. Никто никого не обманывает. Транзакция. Капитализм с человеческим лицом. Бизнес и ничего личного, как в «Крёстном отце».

Я смотрел на него и не верил своим ушам. Этот человек, астролог с тридцатилетним стажем, которого я много раз видел на экране телевизора, сидел передо мной и спокойно, будто о погоде, рассказывал, что вся его профессия — фикция.

— Но как же… — начал я.

— Как же расчёты? Как же эфемериды? Как же дома, планеты, аспекты? — перебил Глыба. — Всё это работает. Примерно на три-пять процентов. Понимаете? Три-пять процентов от того, что должно быть. Остальное — интерпретация. Додумывание. Подгонка под клиента. Вы же видели, как Зарянов сегодня вещал. Красиво, уверенно, со ссылками на звёзды. А по факту — пшик. Через три недели НАТО не уйдёт из Югославии. И Ельцин на третий срок не пойдёт. Это мне подсказали не звёзды, а здравый смысл и логика. Но через год никто не вспомнит, что Зарянов здесь нёс. А новые клиенты к нему придут. Им же не важно, что было год назад. Им важно, что будет завтра. Им важно, что у Зарянова звание, титул, имидж…

Я молчал. В голове шумело сильнее, чем дождь за окном. Три процента. Пять. А если мои расчёты — как раз из тех процентов, на которые приходятся фикция и вымысел? Если я разрушил свою семью всего лишь из-за статистической погрешности?

— Откуда вы знаете, что было больше? — спросил я, наконец. Голос прозвучал хрипло, чуждо. — Что эти три-пять процентов, которые известны Зарянову и его… коллегам — не все астрологические знания?

Глыба долго смотрел на меня. Потом снял очки, протёр их засаленной салфеткой, которую достал из кармана пиджака. Без очков его глаза оказались маленькими, колючими, совсем не старческими — в них горел острый, болезненный огонь.

— Было время, молодой человек, когда я тоже искал правду. Пытался понять, работает астрология или нет. Примерно лет сорок назад. Думал, вот сейчас открою тайну, научусь читать будущее по звёздам, как школьник читает букварь, и всё изменится. Буду будущее видеть, прогнозировать без ошибки. Докажу чёртовым физикам, что астрология работает. Слава, признание, уважение, почёт. Ради всего этого я и старался. Я объездил полстраны. В Москве в архивах искал. В Ленинграде. В Киеве. Даже в Тбилиси ездил, там один старик жил, говорили, знает древние грузинские рукописи по астрологии.

Он замолчал, уставился в окно. Я ждал.

— И знаете что? — продолжил он тихо. — Ничего. Обрывки. Фрагменты. Намёки. Есть древние тексты, где упоминается астрология как великая наука, равная математике. Есть упоминания, что жрецы в Египте умели вычислять судьбы с точностью до часа. Древним грекам до вторжения Филиппа Македонского была известна истина. Но самих методик нет. Исчезли. Сгорели в Александрийской библиотеке. Рассыпались в пыль в монастырях, когда церковь жгла языческие книги. Говорят, что греческие астрологи предсказали Филиппу скорую смерть, он расстроился и приказал запретить астрологию, а всех хранителей знаний — казнить. Так была утеряна истинная астрология. До нас дошли жалкие крохи. Три-пять процентов, как я и сказал. Всё, чем мы владеем — это осколки разбитого зеркала. Можно смотреть в один осколок, можно в другой, но целую картину не увидишь никогда.

— А тот старик в Тбилиси? — спросил я. — Он действительно что-то знал?

Глыба усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой.

— Он знал одно: как брать деньги с доверчивых идиотов. Я приехал к нему, молодой, полный надежд. Он принял меня в старом доме, с видом на Куру. Угостил чачей, вином, показал какие-то бумаги на грузинском. Я ничего не понял, но поверил. Отдал последние деньги за обучение. А через месяц узнал, что он таких, как я, по десять человек в год разводит. Умер он года через три. Богатый, говорят, был человек.

Он замолчал, уставившись в окно. Я смотрел на его профиль — острый нос, оттопыренные уши, седые волосы, торчащие из-за воротника пиджака. Обычный старик. Обычный неудачник, который когда-то тоже верил. Который тоже искал.

— И вы смирились? — спросил я тихо.

— Смирился? — Глыба усмехнулся. — Нет. Я просто перестал искать. Это разные вещи. Смириться — значит принять, что правды нет. А я знаю, что правда была. Была, понимаете? Кто-то когда-то знал всё. Просто это знание утеряно. Может быть, навсегда. Может быть, до следующего витка цивилизации, когда люди заново откроют то, что уже открывали до нас. А пока… — он кивнул в сторону зала, откуда доносились аплодисменты, — пока мы имеем то, что имеем. Трёхпроцентную астрологию для домохозяек. И Зарянова в алом пиджаке на сцене перед десятками доверчивых идиотов.

Я молчал. Перед глазами стояли Мария и Аркашка. Три процента? Я разрушил свою жизнь, свою семью — ради трёх процентов? В горле встал ком, захотелось закричать, ударить кулаком по столу. Но я сдержался.

— У вас есть что рассказать, — вдруг сказал Глыба. — Я вижу. У вас в глазах такая тоска, какая бывает только у людей, которые сделали непоправимое. Давайте. Выкладывайте. Мы здесь надолго, дождь не кончится, а я всё равно никуда не спешу. На свой доклад по Лунным Узлам я уже опоздал. Да и не велика потеря — всё равно там будет то же самое, что и в прошлом году. И в позапрошлом.

Я посмотрел на него. На этого странного старика, который только что разбил мою веру в астрологию, а теперь сидел и ждал моей исповеди. И почему-то я всё ему рассказал.

Я говорил долго, сбивчиво, глядя в остывающий чай. Про детдом. Про то, как выживал, как пробивался. Как удалось не спиться, не связаться с дурной компанией, а поступить в институт, получить высшее образование, найти работу в девяностые, стать программистом. Про встречу с Марией — случайную, в трамвае, когда она упала, и я подал ей руку. Про Аркашку, который родился и сразу стал смыслом моего существования. Про то, как попал под сокращение из-за кризиса прошлого года, а чтобы заработать, по совету жены стал изучать астрологию. Ещё год назад мне не было никакого дела до звёзд и планет. Но после сокращения я сидел дома, найти новую работу не получалось. Долги копились, да просто жрать было нечего. А по телевизору показывали сытых, холёных людей. Это были астрологи. Не хотел я тогда ничего этого знать, мне просто были нужны деньги. Маша тогда сама указала на одного из них, из астрологов на экране телевизора, и спросила меня, Филь, а чем ты хуже? Почему не можешь тему изучить и зарабатывать, как они? Сначала я решил, что жена шутит, но потом сходил в библиотеку и выгреб всё, что касалось астрологии. Постепенно, листая книгу за книгой, я вдруг понял, вернее, нутром почуял — вот оно. Настоящее. Инструмент, который даст ответы на все вопросы. Если звёзды могут предсказывать будущее, значит, я смогу защитить свою семью. Смогу предусмотреть все опасности.

Я рассказал, как полгода глотал книги по астрологии, не спал ночами, вычислял, сверял, перепроверял. Как построил, наконец, натальные карты — свою, Марии, Аркашки. И как увидел…

— Крест, — сказал я глухо. — Фиксированный крест. Четвёртый дом поражён, восьмой — провал в водном знаке. Вода и смерть. Для Аркадия. Болезнь (шестой дом) и смерть для Маши. А потом я понял, что если останусь, они погибнут. Чётко, неумолимо, как приговор. Раньше, чем им суждено. Я не знал, как это работает, но числа не лгали. Я пересчитывал двадцать раз. Тридцать. Результат был один.

— И вы ушли из семьи.

— Я ушёл, чтобы их спасти. Осенью прошлого года. Собрал вещи и ушёл, пока они спали. Мария думает, что я просто сбежал. Что не выдержал семейной жизни. Аркашка… он ещё мал, тринадцать лет только должно исполниться в июле, он не понимает. Но когда-нибудь поймёт. А пока не понял, будет ненавидеть меня за предательство. Хотя это не предательство, а спасение.

Глыба слушал молча. Пирожок он доел, пока я рассказывал о непростом детстве в детском доме. Теперь он сидел неподвижно, и только глаза за толстыми стёклами поблёскивали. Руки его, в старческих пигментных пятнах, лежали на портфеле неподвижно.

— Вы верите, что спасли их, — проговорил он, наконец. — Это даёт вам силы жить дальше.

— Я не знаю, что мне даёт силы, — ответил я. — Я просто живу. Ночую в гараже у знакомого. Перебиваюсь случайными заработками. И учусь. Всё учусь, надеясь понять, не ошибся ли я, когда всё бросил и ушёл.

Глыба вздохнул. Так тяжело, будто поднял мешок с песком.

— А если я скажу вам, что вы действительно могли ошибиться? Что трёх процентов знаний недостаточно для таких кардинальных решений? Что крест в карте может означать не смерть, а испытание, которое вы должны были пройти вместе с вашей супругой и сыном?

Я посмотрел ему в глаза.

— Тогда я скажу, что вы жестокий человек, Матвей Акакиевич. Потому что если это так, то я зря разрушил свою жизнь. Зря! И мне нечем это исправить.

— Исправить нельзя, — тихо сказал Глыба. — Можно только идти дальше. Или остановиться. Но вы — я вижу — уже решили, что идёте дальше. Подождите-ка минутку…

Он полез в свой облезлый портфель, долго шарил там, перебирая бумаги, какие-то брошюры. Наконец извлёк потрёпанную записную книжку в кожаном переплёте, полистал, нашёл нужную страницу. Вырвал листок, что-то написал корявым, старческим почерком и протянул мне.

— Вот. Здесь имя и примерный адрес. Дмитрий Соломин. Живёт на острове Ягры, что в Северодвинске Архангельской области. Из Петербурга поезд ходит до Архангельска. А оттуда можно на автобусе добраться до Ягр. Говорят, этот Соломин знает больше, чем все тутошние астрологи, вместе взятые. Я сам его не видел, но люди ездили к нему. Возвращались… другими.

Я взял листок, посмотрел на каракули. «Дмитрий Соломин. Остров Ягры, Северодвинск». Бумага была мятая, с желтизной по краям.

— Зачем мне это?

— Чтобы найти ответы, — пожал плечами Глыба. — Вы же ищете правду. Вот и ищите. Если Соломин действительно хранит древнее знание, он либо примет вас, либо нет. Чтобы узнать точно, вам ничего не остаётся, кроме как просто купить билет на поезд и поехать в Северодвинск. Но просто сидеть здесь, в этом буфете или в том красивом зале, и слушать Зарянова или этих крашеных астрологинь, — это точно не приблизит вас к ответу. Дорогу осилит идущий, батенька.

Он встал, поправил пиджак, взял портфель. На секунду задержался, опёрся рукой о стол.

— А мне пора. Скоро закрытие симпозиума, надо показаться на публике ещё раз, а то коллеги обидятся. Вы уж извините, Филипп, что не дал вам утешения. Не умею я утешать. Только правду говорю, какую знаю.

— Спасибо, — кивнул я. — За правду. И за пирожки.

Глыба усмехнулся, махнул рукой и заковылял к выходу из буфета. Я смотрел, как его худая фигура исчезает в дверном проёме. Потом перевёл взгляд на листок в руке.

Я остался один. Допил остывший чай, съел пирожок, ставший моим обедом и ужином в тот день, и вышел в фойе, раздумывая, что теперь делать. Слова Глыбы не давали мне покоя. Астролог по фамилии Соломин, который может знать секреты истинной астрологии. Это казалось невероятным. Сказкой, если не фарсом. Но что мне оставалось?

Я получил в гардеробе свою рваную куртку. Машинально поправил оторванный карман, проверил, что тетрадка никуда не пропала. И вышел на улицу. Дождь и не думал прекращаться. Синоптики опять ошиблись с прогнозом. Синоптики! Шарлатаны! Вот истинный астролог вам с лёгкостью предскажет будущее на десять лет вперёд и даже не устанет. Истинный астролог. Но есть ли такие в мире? Существуют ли они? Если есть, то только тот самый Соломин. На Яграх.

На крыльце Дворца культуры меня настиг звонкий голос:

— А, это вы!

Та самая девушка, что провела меня через сцену, стояла под козырьком, пытаясь раскрыть весёлый разноцветный зонтик, который всячески ей сопротивлялся.

— Вы круто его осадили! — сказала она с восторгом. — Я чуть с кресла не упала. Зарянов аж позеленел. А вы действительно астролог?

— Программист я, правда, теперь безработный, — буркнул я, но вспомнил о манерах и представился. — Филипп.

— А я Диана. Я здесь вообще случайно, подруга пригласила. Она работает в этом дворце. Можно без билета ходить на такие вот мероприятия. Удобно. Я вообще больше ролевые игры люблю. По Толкину. Мы каждое лето куда-нибудь ездим с друзьями, там фестивали устраиваем. Вот в этом году собираемся в Северодвинск, на Ягры. Там такие места — бор, море, красота! Кстати, может, и вы приедете? У нас весело, фестиваль, песни у костра, эльфы, гномы…

Она определённо произнесла название этого города. Северодвинск. Ягры. Совпадение? Как и все астрологические прогнозы, которые когда-либо сбывались. Или это Знак свыше?

— Я подумаю, — ответил я, показывая тоном, что разговор закончен.

— Обязательно приезжайте! — крикнула она мне вслед. — Там здорово!

Я кивнул, поднял воротник, сделал несколько шагов вниз по лестнице и слился с потоками ливня.

Добрался до гаража, закрыл за собой тяжёлую дверь. Развесил на спинке стула промокшую куртку. Достал справочник с таблицами эфемерид, лист бумаги. Зажёг единственную лампочку под потолком и принялся чертить куспиды домов и значки планет для хорарной карты. Вопрос был один: «Стоит ли мне ехать в Северодвинск?»

Через пятнадцать минут я завершил построение хорара и принялся за расшифровку. Интерпретация была однозначной: да, я найду ответы на свои вопросы, если отправлюсь в путь.

Главное — теперь я знал, что делать дальше. Куда следовать. На северо-восток. На берег Белого моря. В Северодвинск. На загадочный остров Ягры, где студенты притворяются эльфами и гномами. Где живёт всеведущий астролог Соломин.

Я сунул листок с адресом в карман и почувствовал, как что-то сдвинулось внутри. Точно стрелка компаса, наконец нашедшая север.

Глава 2. Дорога

На следующее утро я, собрав в тощий рюкзак скромные пожитки, приехал на Ладожский вокзал. Дождь кончился, но небо всё ещё висело низко, серое, тяжёлое, как крышка гроба. Где-то в городе, за спиной, оставалась моя прежняя жизнь — гараж, тетради, ночные бдения. А впереди зияла неизвестность, чёрная и глубокая, как колодец без дна.

В кармане оставалось триста сорок семь рублей. Я пересчитал их ещё раз, хотя знал каждую бумажку, каждую монету на ощупь. Триста сорок семь. Билет до Архангельска стоил двести восемьдесят. Я прошёл к кассе, выстоял небольшую очередь, купил плацкарт — тридцать шестое место, верхнее, у туалета. Кассирша в окошке скользнула по мне равнодушным взглядом, приняла деньги, швырнула билет и тотчас рявкнула: «Следующий!»

Я отошёл от кассы, вложил билет в паспорт, который спрятал в карман куртки. Посмотрел на огромные вокзальные часы — до отправления оставалось около часа. Я посетил платный туалет, оставив там четыре рубля, побродил по вокзалу, разглядывая ларьки с дешёвым шмотьём, киоски с прессой, где газета «Спид-инфо» соседствовала с «Аргументами и фактами». Взял с прилавка газету, полистал — всё те же новости: Югославия, бомбёжки продолжаются, Ельцин болен, но активен, поменял Примакова на Степашина, доллар растёт. Положил обратно. Денег на газету не было.

Купил две пачки «Примы» за три рубля — курить в дороге придётся много. Зажигалка у меня была, старая, заправленная в прошлом году. Прошёл на перрон.

Поезд стоял у четвёртой платформы, длинный, зелёный, обшарпанный, как старый солдат, прошедший не одну войну. Девяностые выели краску с вагонов так же старательно, как выедали душу из людей. Вагоны были старые, ещё советские, с надписями «Москва — Ленинград», которые кто-то замазал, но буквы всё равно проступали сквозь краску, как шрамы, как память, которую не закрасить и не забыть. Я закурил в последний раз перед посадкой, наблюдая, как носильщики таскают баулы, как бабки торгуют пирожками, как пьяный мужик пытается приставать к проводнице — лезет с дурацкими шутками, а она отмахивается, устало и привычно, как от надоевшей мухи. Обычный вокзал. Обычная жизнь. Обычное дерьмо.

Я докурил, раздавил окурок каблуком и побрёл к своему вагону. Проводница — женщина лет сорока, с усталыми глазами и вечно недовольным выражением лица — проверила билет, коротко кивнула и бросила:

— Тридцать шестое место, налево, до конца вагона, верх.

И тут же отвернулась к следующему пассажиру, давая понять, что аудиенция окончена.

В тамбуре пахло свежестью и железом. Я прошёл через весь вагон, лавируя между немногочисленными пассажирами и их скарбом. До отправления оставалось около получаса — не все пассажиры успели добраться до вагона. Нашёл своё место — действительно у туалета, запах чувствовался даже через закрытую дверь, терпкий, химический, с кисловатой ноткой. Закинул тощий рюкзак на верхнюю полку и опустился у окна на нижнюю. Хорошо, что внизу пока никого нет, можно посидеть по-человечески, не забираясь под самый потолок, где воздух спёртый и душный.

Напротив меня уже расположилась старуха. Маленькая, сухонькая, в платке и ярком платье в цветочек — такие платья я помнил ещё по детдому, их носили нянечки и уборщицы, выцветшие, но весёлые, словно вызов серости казённых стен. Рядом с ней на полу стояла тележка — не современная челночная, на колёсиках, а из тех, старых, на каких возят картошку с огорода. Такие тележки делали ещё в семидесятые — сварная конструкция из труб, колёса от детской коляски, всё скрипит и дребезжит, но держится, потому что сделано на совесть. На тележке вместо деревянного ящика, набитого картофелем, была закреплена видавшая виды сумка — дерматиновая, с облезлыми углами, но ещё крепкая.

Старуха сидела смирно, сложив руки на коленях, и глядела в окно с тем выражением спокойной отрешённости, которое бывает только у людей, проживших долгую жизнь и научившихся ждать. Лицо у неё было морщинистое, коричневое от загара или от возраста, глазницы глубокие, а глаза светлые, почти бесцветные, но живые, с хитринкой, с огоньком, который никакие годы не погасили.

— Молодой человек, — вдруг обратилась она ко мне скрипучим голосом, похожим на скрип несмазанной двери. — Помоги-ка, будь добр. Тележку на третью полку надо закинуть, а у самой сил нет. Под нижнюю полку она не влазит, коряга проклятая.

Я кивнул, поднялся, взялся за тележку. Дёрнул. Поднял. Тяжёлая, зараза. Набита, видимо, под завязку. Но чем? Уж не кирпичами ли? Пока закидывал на верхнюю багажную полку, чуть не сорвал спину, но справился, ни разу не выругавшись. Задвинул поглубже, чтобы не свалилась вниз, когда вагон тряхнёт на стрелках.

— Спасибо, сынок, — старуха улыбнулась щербатым ртом, и улыбка эта преобразила её морщинистое лицо, сделав его почти молодым. — Садись, чай будешь?

— Спасибо, не хочу, — буркнул я, плюхаясь обратно на сиденье. От натуги немного кружилась голова.

До отправления поезда оставалось минут двадцать. По платформе за окном бегали из стороны в сторону представители самых разных социальных и возрастных групп. Кто-то провожал знакомых, кто-то сам спешил на поезд.

Старуха какое-то время разглядывала меня так, как смотрят люди, прожившие долгую жизнь и видевшие всякое. Потом достала из-под столика авоську, вытащила из неё свёрток в газете, развернула. В свёртке блеснула фольга. Запахло домашней курицей, жареной с луком. Я не ел со вчерашнего дня. Во рту моментально собралась слюна.

— На, — старуха протянула мне куриную ножку. — Ешь. Вижу же, голодный. Вон глаза как у волка горят.

Я хотел отказаться. Гордость, воспитание — всё это шевелилось где-то внутри, пытаясь поднять голову. Но рука сама потянулась. Откусил. Ещё тёплая, сочная, с хрустящей корочкой. Господи, как же давно я не ел ничего домашнего.

— Спасибо, — выговорил я с набитым ртом, чувствуя, как глаза начинают предательски щипать.

— Баба Зина меня зовут, — представилась старуха, довольно наблюдая, как я жую. — А ты кто таков будешь?

— Филипп.

— И куда путь держишь, Филипп?

— В Архангельск.

— На родину Михайло Ломоносова, стало быть. Дела али родня?

— Дела.

Она усмехнулась — понимающе, без насмешки — но расспрашивать не стала. Достала вторую ножку, принялась жевать её, уставившись в окно.

Молчать было неловко. Я спросил, чтобы хоть что-то сказать:

— А