Глава I
I
Потускневшие крылья, опаленные руки,
Взор прежде сиял, неподвижен и строг.
В нем тоска затаенной, несказанной муки,
Покинули небо, спустившийся с ног.
Херувим, чье сердце алкало свободы,
Сбросить цепи небес, их надменный устав.
Избавить от рабства у трона Природы,
Он в грешный вступил, забытого, прав.
Он в юдоли пошел, в хаос кромешный,
Где под маской добра процветает обман.
Где улыбка — кинжал, а свет — лицемерный,
Где теряет невинный свой детский обман.
Он искал в грешных душах крупицы участья,
Теплоту у очага, простую любовь.
Но нашел лишь разврат, равнодушие, счастье,
Что кривится, как злой, безобразный покров.
И отринув все, к прежним высотам стремится,
На утес одинокий взобрался, изгнали.
Но и там небеса не хотят с ним делиться
Ни свободой, ни правдой в холодной дали.
Стоит он, приникнув к бездонному склону,
Взор истерк и пуст, простираясь во тьму.
И томится по Истине, словно в затону,
Пред бездной безмолвной, сам не зная, к чему…
II
Но что ж в груди смятением пожар?
Какая мрачная бросается тоска,
Без упованья, без отрадных чар,
Дух тоскою пожирает до заката?
Всепоглощающий отчаянья полет
Трубит в свою серебряную твердь,
Чтоб он дерзнул и смог создать ее,
Но лишь роняет в прах свою же честь.
Сия борьба, сей чувств погибели состав
Все гуще гонит, пуще прежнего туман;
В бой толкая изнурительного сплав,
Суля одной отрадой — смертный хлад.
И все вокруг одето серой мглой,
И темень пожирает жадно бытие,
Преображая жизнь ее в пустой,
Где нет ни мысли, нет уж острие…
Сей светлый призрак, но туманный,
Зов забыть, дабы мятежный пыл,
Но с ним грядет Сирены страшный,
Его напиток — яд к смерду явил.
Но вот едва мерцающий маяк
Сквозь беспросветную печаль.
Что смерть отступится двояк
Под свет надежды пелена.
Но падший дух на то и обречен,
Чтоб изрыгать хулу на светлый дар;
В нем дремлет скорпион, собою уязвлен,
Сомненьем отравляет белый жар!
Но верю, но дерзаю уповать!
Искупленья плат, внутри сей ад;
Чтоб удостоиться, принять,
Должна душа избыть весь яд.
И с трепетом, с слезами, на коленях,
Ночью шепот: «Прости!» — в оны судьбины
Узрю, как тьма рассеется в сединьях
Зари, что вечность льет на скорби вины.
III
Он вот, чей образ мрачен и суров,
В чьих кудрях — ночь, лик — блески хлада.
В его очах — озер туманного покров,
Где тень веков уснула без отрада.
Одет в атлас. В цвета вороньих крыл,
В нем дух тоски, что вечностью смущен.
Он — гонец, удел его — чтоб вечно жил
Тот поиск правды, свыше назначен.
Строптивый дух и разум одинокий
Хранят в себе и муку, и тревогу.
Он в тьме идет тропой высокой,
Спеша к своей неотвратимой строгу.
IV
Средь теней бессонных, тишью темных сил,
Бредет, как призрак, дьяволом унылый.
В его очах — зеркал остывшие светил,
Горит звезда, но нет в ней силы и ни пыла.
О, пусть рассудок тверд, под силою суров,
Но что пред страстью, что царит мирами?
Холодный ум, несносен пред клевретами послов,
Разбит и гонит розу с лепестками.
V
Так пал ты, демон! Сраженный, неземной,
Что в смерть обличие явила ему вечность.
И вот паденье стало всем ценой его одной
За миг блаженной, горькой вечность.
Но дух в паденье свежесть обретя,
Средь руин своих взывается на высь.
Ему тропой сполна назначена стезя—
«Сквозь пустоту душою возносись.»
И, приняв в себя и мрак, и благодать,
Свой крест неся покорно, как святой,
Чтоб вечность на ладони удержать,
Он шаг творит — в мир, ставшего иной…
VI
Ты пришел с плохою вестью…
Зачем, Аморфиус, под плач?
Как истощенной Ахлис местью
Протрубить погибель неудач…
И здесь — Ойзис, лазури и обмана —
Тревожат беспокойно вдоль ночи…
От горя с краем и до края океана,
Волной разят уставшие мечи…
Но внемли, друг: в полях забвенья,
Где тень Эвридики поет, грустя, —
Смирится сердца тяжкий пленья,
И утихает злая брань копья…
О, здесь приляг, под сенью кипариса,
Где веет фимиам прохлады голубой…
И для души, тоской истерзанной от мира,
Волною легкой накатится покой…
VII
Виденья целый полон бывший кров,
Где время стынет, властвуя без слов, —
Чтоб в мире снов, в пыли альковов,
Явить закон окаменевших от оков…
Исчез последний луч багровый,
И в сердце — хряск под силою часов.
VIII
И вот, я слышу, в башне дальней,
Что тень моя поет одну из странных нот, —
Как вверх, больной от пальцев белой,
Идет над бездной занавес на взлет…
— «Нещадным быть — восстал союз»,
IX
Разрывая связь меж былью и мечтой,
Где пепел жертвенный остыл так строго,
И возникает в зале бальной,
Где смолк давно и скрипок вой, и смех,
Как призрак дамы погребальной,
На затвердившей сотый раз свой грех…
X
Где вы, мечты, дыханье тихой ночи?
Вы улетели от ее взволнованных очей.
Ей не сносить верховной власти клей,
Ни славой гордой, ни красой спорочить.
Была пора — она, красой нетленной
Сияя, волю речковала всем на славу,
Но Зевс, сокрыв свой гнев кровавый,
Ее увлек в трон брачный, восхище́нный.
О, брак! Ты — узы, чей венец — вершина,
Где каждая обида столь именем обидна.
Ей слышится в словах земного сына, —
Хвала отца… И стон души бессильной.
Когда ж душа, тоской воспламененна,
Желала мести в сумраке ночном,
Ей хаос сам, в его обличьи темном,
Явил свой лик, сломив ее со стоном.
Так в мире сем, под бурей неприметной,
Средь суетных надежд и сожалений,
Союз скрепленный клятвой тленной,
Хранит для дум печальный ряд томлений…
XI
И взгляд стремится вдаль,
Ему обратно не вернуться.
Где черты хранят печаль:
Вновь маятник коснуться.
Продолговатого мечтаний,
Когда усыпана хрустальная луна.
Сквозь вдаль ее звучаний,
Издаст лучистая сполна.
Как образ вечного высот:
По тайнам бледного несет.
Тернистым сводится оплот;
Рукой с прощанием встает,
О возврате птиц призовет:
На весть восходящего днем.
С тем важным он возведет,
Как давний от истин огнем,
Как Аталанта, держащего свод,
Бережет основы могучих.
И уверенно у очага свобод, —
Есть им по тени живущих.
Где падение свежий урок,
Всецело строгого взгляда.
Питает хоть страда пророк,
Что спасение в малости яда.
