Булычов. И погибнет царство, где смрад. Ничего не вижу… (Встал, держась за стол, протирает глаза.) Царствие твое… Какое царствие? Звери! Царствие… Отче наш… Нет… плохо! Какой ты мне отец, если на смерть осудил? За что? Все умирают? Зачем? Ну, пускай – все! А я – зачем? (Покачнулся.) Ну? Что, Егор? (Хрипло кричит.) Шура… Глаха – доктора! Эй… кто-нибудь, черти! Егор… Булычов… Егор!..
Пропотей. Убили гниду – поют панихиду. А может, плясать надо? Ну-ко, спляшем и нашим и вашим! (Притопывает, напевая, сначала – негромко, затем все более сильно, и – пляшет.) Астарот, Сабатан, Аскафат, Идумей, Неумней. Не умей, карра тили – бом-бом, бейся в стену лбом, лбом! Эх, юхала, юхала, ты чего нанюхала? Дыб-дыб, дым, дым! Сатана играет им! Згин-гин-гин, он на свете один, его ведьма Закатама в свои ляшки закатала! От греха, от блуда не денешься никуда! Вот он, Егорий, родился на горе…
Мелания. Притворяется он сумасшедшим. Притворяется…
Ксения. Ой ли? Где уж ему…
Мелания. Это – ничего! Пусть играет. Это против него же обернется, если духовное-то завещание судом оспаривать надо будет. Таисья будет свидетельницей, Зобунова, отец Павлин, трубач этот, да мало ли? Докажем, что завещатель не в своем уме был…
Булычов. Лежать – хуже. Лег – значит – сдался. Это – как в кулачном бою. И – хочется мне говорить. Мне надо тебе рассказать. Понимаешь… какой случай… не на той улице я живу! В чужие люди попал, лет тридцать все с чужими. Вот чего я тебе не хочу! Отец мой плоты гонял. А я вот… Этого я тебе не могу выразить.
Шура. Ты говори тише, спокойнее… Говори, как, бывало, сказки мне рассказывал.
Булычов. Я тебе – не сказки, я тебе всегда правду говорил. Видишь ли… Попы, цари, губернаторы… на кой черт они мне надобны? В бога – я не верю. Где тут бог. Сама видишь… И людей хороших – нет. Хорошие – редки, как… фальшивые деньги! Видишь, какие все? Вот они теперь запутались, завоевались… очумели! А – мне какое дело до них? Булычову-то Егору – зачем они? И тебе… ну, как тебе с ними жить?
Павлин. Напрасно раздражаете себя такими мыслями. И что значит смерть, когда душа бессмертна?
Булычов. А зачем она втиснута в грязную-то, темную плоть?
Павлин. Вопрос этот церковь считает не токмо праздным, но и…
Варвара. Вы думаете, надолго это – этот бунт?
Мокроусов. Полагаю – на все лето.
Варвара. Только на лето?
Мокроусов. Потом наступят дожди, морозы, и шляться по улицам будет неудобно.
Варвара (усмехаясь). Едва ли революция зависит от погоды.
Мокроусов. Помилуйте! А как же! Зима – охлаждает.
Варвара (усмехаясь). Вы – оптимист.
Мокроусов. Полиция – вообще оптимисты.
Варвара. Вот как!
Мокроусов. Именно-с. Это от сознания силы-с.
Елизавета. Отец Павлин – против революции и за войну, а я – против войны! Я хочу в Париж… Довольно воевать! Ты согласна, Варя? Помнишь, как сказал Анрикатр: «Париж лучше войны». Я знаю, что он не так сказал, но – он ошибся.
Варвара (из прихожей). Слякоть какая! Ты тут с монашенкой беседуешь?
Звонцов. Присутствие игуменьи в нашем доме неудобная штука, знаешь ли?
Варвара. Дом еще не наш… Что, Тятин согласился?
Звонцов. Тятин – осел или притворяется честным.
Варвара. Подожди. Кажется, отец кричит… (Слушает у двери в комнату отца.)
Булычов (посмеиваясь). Ты – не прячь трубу-то! Говори прямо: дурак или жулик? Денег дам!
Шура. Не надо обижать его, папа!
Булычов. Я не обижаю, Шурок! Тебя как звать, лекарь?
Трубач. Гаврило Увеков…
Булычов. Гаврило? (Смеется.) Ох, черт… Неужто – Гаврило?
Трубач. Имя очень простое… никто не смеется!
Булычов. Так – ты кто же: глупый или плут?
Трубач. Шестнадцать рублей дадите?
Булычов. Глаха, – принеси! В спальне… Почему шестнадцать, Гаврило?
Трубач. Ошибся! Надо было больше спросить.
Булычов. Значит – глупый ты?
Трубач. Да нет, я не дурак…
Булычов. Стало быть – жулик?
Трубач. Да и не жулик… Сами знаете: без обмана – не проживешь.
Булычов. Вот это – верно! Это, брат, нехорошо, а – верно.
Шура. Разве не стыдно обманывать?
Трубач. А почему стыдно, если верят?
Булычов (возбужденно). И это – правильно! Понимаешь, Шурка? Это – правильно! А поп Павлин эдак не скажет! Он – не смеет!
Трубач. За правду мне прибавить надо. И – вот вам крест! – некоторым труба помогает.
Булычов. Верю, – двадцать пять дай ему, Глаха. Давай еще. Давай все!
Трубач. Вот уж… покорно благодарю… Может, попробуете трубу-то? Пес ее знает… как она, а ей-богу – действует!
Булычов. Нет, спасибо! Ах ты, Гаврило, Гаврило! (Смеется.) Ты… вот что, ты покажи, как она… Ну-ко – действуй! Да – потолще!
Трубач напряженно и оглушительно трубит. Глафира смотрит на Булычова тревожно. Шура, зажав уши, смеется.
Сади во всю силу!
Вбегают Достигаевы, Звонцовы, Башкин, Ксения.
Варвара. Что это такое, папаша?
Ксения. Егор, что ты еще затеял?
Звонцов (Трубачу). Ты пьяный?
Булычов. Не тронь! Не смей! Глуши их, Гаврило! Это же Гаврило-архангел конец миру трубит!..
Ксения. Ой, ой, помешался…
Башкин (Звонцову). Вот видите?
Шура. Папа, ты слышишь? Они говорят – с ума сошел ты! Уходите, трубач, уходите!
Булычов. Не надо! Глуши, Гаврило! Светопреставление! Конец миру… Труби-и!..
Занавес
Булычов. Перестань, Глаха… Не расстраивай меня. Я – все знаю, все вижу! Я знаю, кто ты мне… Ты да Шурка, вот это я – нажил, а остальное – меня выжило… Может, еще выздоровлю… Зови трубача, ну-ко…