автордың кітабынан сөз тіркестері  Моя жизнь: до изгнания

Михаил Шемякин

“Ваша задница сегодня подобна этому яблоку, поэтому вас приглашают и будут приглашать художники, чтобы запечатлеть юную красоту”. Затем брал в руку усохшее яблоко и, поднеся к лицу модели, с печалью в голосе говорил: “Пройдут года, и задница ваша приобретёт сходство с этим яблоком. И приглашений от художников позировать обнажённой уже не поступит…”

Возникает и вопрос к молодому художнику, подчёркиваю – молодому! А где же в его работах оптимизм? Где радость, где пульс нашей современности? Где чувство вечной молодости? Всего этого в его работах нет! И поэтому говорить о принятии этого художника в горком считаю преждевременным и недопустимым!”

“Ведь ты, в общем-то, неплохой парень, – доверительным голосом сообщает он мне, – и шансы стать настоящим человеком у тебя есть! Есть! Просто надо начать новую жизнь! Поработать годика два на заводе, в хорошем рабочем коллективе, овладеть настоящей профессией, ну, к примеру, токаря, слесаря или монтажника…”

Дверей в палатах не было, дверь в туалет тоже отсутствовала, зато напротив сортира стоял стул, на нём восседал санитар, зорко следивший за справляющим нужду. Когда я робко поинтересовался у него, почему в туалете нет двери, последовал лаконичный ответ: “Чтобы ты, придурок, говно своё не жрал!”

Чирий – Василий – стань пошире
Или подале, чтоб люди не видали.

Пройдут десятилетия, и я на сцене Мариинского театра создам свою версию “Щелкунчика”, где будут рубиться, размахивая саблями, волшебные куклы Дроссельмейера.

Вы в короткий срок покидаете навсегда Советский Союз и уезжаете в любую капиталистическую страну по вашему выбору, разумеется, которая вас примет. Думаю, что вас примет Франция. Но есть при этом варианте кое-какие условия, которые нужно обязательно соблюдать.

Первое: об отъезде никто, никто не должен знать – ни ваши друзья, ни даже родители. Второе: с собой ничего, абсолютно ничего не берёте, никаких вещей! Ни чемодана, ни сумки. В руках может быть только пластиковый пакет, в которые пакуют в аэропортах сувениры. Вам будет дано страной пятьдесят долларов. Вот все условия. Сообщить, где вы находитесь, можете родителям и друзьям через месяц после прибытия. И ещё. Пока вы не пройдёте пропускной пункт в аэропорту во Франции, вы ещё не покинули Советский Союз. У нас бывали случаи, когда и самолёт разворачивали обратно”.

Судьба столкнула меня с некоторыми из них: с лучшим и умнейшим концептуалистом двадцатого века Ильёй Кабаковым, с его талантливым окружением – молчаливым эстонским сюрреалистом Юло Соостером, прошедшим сталинские лагеря, с Владимиром Янкилевским, зацикленным на интимных местах особей женского пола и поразившим меня мастерски сделанной гротескной серией офортов “Город”, способной соперничать с гойевскими “Капричос”. А Анатолий Брусиловский, непревзойдённый мастер коллажа, устроивший выставку моих работ в своей мастерской, убеждал меня забросить кисти и карандаши, взять в руки ножницы и банку с клеем и заняться современным искусством коллажа.

Московские нонконформисты не служили ночными сторожами, не сгребали по утрам снег с улиц – они зарабатывали на жизнь, иллюстрируя детские книги или рисуя для научных журналов.

Цветенья дым струится над Отчизною.
Отцы и братья трудятся в полях.
А я стою. А мне навстречу издали
Мой друг идёт по лесу на бровях.

То соловьём поёт он, то синицею.
В его душе творится благодать.
Того гляди возьмут его в милицию,
И десять дней его нам не видать.