Знаете, в каком-то фильме я услышала фразу: «Смысл, возможно, не в тебе и не во мне, а в маленьком пространстве между нами…» Для меня это именно так! И наша дружба — это то, что делает меня сильной. За дружбу!
— Вот. Это вам.
* * *
Бывают дни, когда все не ладится, и у Лены сегодня как раз выдался такой, вдобавок ко всему у ее машины спустило колесо.
И вот Лена, уставшая после бесконечного рабочего дня, подразумевавшего переезды из одного района Москвы в
— Да где уж вам! — вскинулась Лена. — Неужели нельзя дать человеку дожить по-человечески, а потом уже продавать квартиру?
— Но послушайте, может, она до ста лет проскрипит, мы не можем ждать! — возразила добрая блондинка.
Ну все — чека с лимонки сорвана, и Лена заорала, не заботясь ни о последствиях, ни тем, как все это выглядит со стороны:
— А ну пошли вон отсюда! Ни один порядочный человек за это дело не возьмется! Поняли?
Высунувшись в коридор, Лена орала им вслед:
— Твари, чтобы вам когда-нибудь околеть под забором!
А потом с риелтором Морозовой приключилась форменная истерика. Утешать ее прибежал сам директор Пал Палыч — родственник Веры Глебовой, который когда-то и взял Лену к себе.
Вникнув в обстоятельства истории, Палыч махнул рукой:
— Лен, да перестань. Нельзя брать в голову за весь мир. Ну, работа у нас такая вредная, что поделаешь.
Лена хлюпнула носом:
— Может, я просто плохой риелтор?
Палыч усмехнулся:
— Ты, Ленка, просто хороший человек.
Успокоившись, Лена взяла себя в руки и поехала на сложный показ, под которым подразумевалась продажа дорогой недвижимости — трехкомнатной квартиры в центре. Стоила эта квартира столько, что лично Лене на такую никогда не заработать, да и нам с вами, если мы не депутаты, футболисты или поп-певцы.
Палыч вообще часто поручает Лене такие объекты, хотя она не любит работать с так называемыми элитными квартирами — очень уж специфический контингент и продавцов, и покупателей.
Лена поздоровалась с хозяином, огляделась. Ясно — вид на знаменитые пруды, дизайнерский ремонт, все поет и сверкает. Тут и Эрмитаж в сравнении покажется бедненьким непритязательным местом. Пожилой мутноватый хозяин с пафосом сообщил, от какого именитого дизайнера они заказывали мебель. Лена кивнула — о как! — да, производит впечатление.
— Очень надеемся на ваш профессионализм, Елена, — сказал хозяин.
Смотри, какой чудесный изумрудный джемпер, добавь к нему этот коричневый шейный платок и горчичную юбку.
Будет весело, да и похудеешь быстро, а, может, и познакомишься с кем-нибудь.
Таня пожала плечами: зук какой-то… Но представив одинокий вечер в пустой квартире, она согласилась и на зук.
В танцевальной студии Таню сразу неприятно поразила атмосфера всеобщего веселья и слишком громкая музыка. С первых же минут Тане стало понятно, что она здесь — инородное (к тому же очень тяжелое) тело. Ее окружали красивые, гибкие, очень сексуальные девушки, которым Танины проблемы и комплексы, в принципе, не были знакомы. Они отплясывали так, словно танцевали этот самый зук с рождения. Ляля — гибкая, в красном платье, на высоченных каблуках —двигалась так, как будто жила в танце.
Одна Таня топталась на месте с дивной грацией слона, ей самой было противно видеть себя в зеркалах. Заглядевшись на то, как раскрепощенно и здорово, как заправская бразильянка, Ляля поводит бедрами, Таня невольно вздохнула:
— Точкина, ты из Бразилии, что ли?
— Это же танец любви и страсти, — в ответ подмигнула ей Ляля, — самый чувственный и сексапильный танец! Смотри на меня и делай так же!
Таня честно пыталась так же взмахивать руками и делать непристойные движения бедрами.
— Тань, — остановила ее огорченная Ляля, — страсти в тебе не больше, чем в замороженной куре. А ну, поддай жару. Дай огня!
Таня попыталась высечь искру, но то ли зажигалка давно сломалась, то ли еще что. В общем, огня не было. На выходе получался все тот же замороженный полуфабрикат.
В перерыве между занятиями барышни вышли в раздевалку. Ляля сочувственно смотрела на усталую, вспотевшую и несчастную подругу.
— У меня ничего не получается! — пожаловалась Таня.
— Твоя проблема в том, что ты какая-то… — Ляля запнулась, — напряженная! Знаешь, в танцах есть такое выражение — мягче бедрами! В смысле, раскованнее, легче, что ли… Не надо зажиматься, отключи напряжение, расслабься, отпусти себя на волю, и все получится.
— Я так не могу! Ты не обижайся, но я жутко устала. Я, пожалуй, пойду…
…С тех пор прошло три года. Поначалу, конечно, было непросто, но ничего — справилась. Потом втянулась. От нечего делать стала учиться готовить. «Я же должна досконально знать, что у меня на кухне происходит!» Теперь Ева знает все блюда, соусы, десерты. Если понадобится — сама за шеф-повара встанет к плите.
С Мариам они, на удивление, друг к другу притерлись. Босс из Мариам, конечно, не подарочный вариант — резкая, требовательная, без сантиментов, но справедливая и щедрая. Мариам, кстати, зачастую ругает Еву за присущую той излишнюю мягкость и манеру «либеральничать» с персоналом и советует ей быть с сотрудниками «пожестче». При этом Ева и сама понимает, что жизнь вообще и люди в частности устроены странно — как только с кем-то начинаешь «либеральничать», человек тут же наглеет и садится тебе на шею. А почему так, непонятно. Парадоксальная закономерность: чем с человеком лучше, тем он к тебе… задом.
Это как с Гавриловым, ее бывшим мужем. Уж она ему и так пыталась угодить, и этак: и обед из семи блюд накрывала чуть ли не в вечернем платье, и страстной любовницей в постели прикидывалась, и выставки с ним посещала, чтобы ему казаться интересной, и терпела, и молчала, а Гаврилов задом поворачивался. И пока она это поняла, прошло семь лет. Причем он наглел ровно пропорционально ее стараниям. Сначала она пыталась как-то разрешить эту закономерность, а потом ей надоело, и захотелось просто покончить со всем раз и навсегда, уже не пытаясь ни в чем разобраться.
Сейчас ее бывший муж потихоньку спивается. Еве его искренне жаль, и она желает ему только хорошего. В конце концов, о любом человеке можно вспомнить что-то доброе. Так и о Гаврилове — что-то ведь есть в их общем прошлом светлое и радостное. Например, когда они поженились, ее сын Ваня был совсем маленький, и Гаврилов много им занимался, относясь к нему как к своему сыну. Ваня от родного отца столько внимания не получал, как от отчима. За это она Гаврилову благодарна. Так посмотреть — Ева ему вообще за многое благодарна. Например, за то чувство терпения, которое он ей привил. Еве кажется, что уж после жизни с Гавриловым она все может вытерпеть.
Кто-то сказал, что наши родители, пока они живы, как бы стоят на самом краю бездны и защищают нас от нее. А когда они уходят, на этот край встаем мы, чтобы защищать от бездны своих детей
И в эти последние часы уходящего года и в миллионах домах в России люди уже звонили друг другу, поздравляли, дарили подарки, стругали салаты, переживали за Лукашина и его зазнобу Надю, принимали гостей, садились