вспоминаю эту поездку, — говорил мне брат незадолго до своей последней поездки за границу в Баденвейлер. — Хорошее время было… Его уже не вернешь…
Теперь уже давно нет на свете ни дедушки, ни бабушки, ни графини, ни машиниста, ни Макара, ни кузнеца Мосия. Нет и Антоши — писателя Антона Павловича Чехова, преждевременную смерть которого и до сих пор оплакивает родина, которой он с такой любовью отдал свой крупный талант
Не горячитесь, пожалуйста. Я был вчера у графини и она обещала отправить нас на своих лошадях. Вас мы беспокоить не станем и кланяться вам тоже не станем.
— Ты был у графини? — с недоверием выпучил глаза Егор Михайлович.
— Да, был. И она приняла меня очень любезно.
Егор Михайлович в изумлении хлопнул себя по бедрам обеими руками.
— Да как же ты смел беспокоить ея ситятельство? — крикнул он.
— Как видите, смел… Я ей не подчинен и говорю вам ещё раз, что она приняла меня очень любезно и обещала дать оказию… Хотел было я рассказать ей, как вас в Княжой все ненавидят, да пожалел вас.
Дедушка ещё недоверчивее выпучил глаза, но Иван Петрович утвердительно кивнул головою и прибавил, что ея сиятельство приказали ему заботиться о детях, чтобы они были сыты и довольны. Дедушка Егор Михайлович сразу осел, перестал браниться и вышел из конторы с презрительными словами.
— Из молодых да ранний! Вот нынче какие дети! Без дозволения старших до самой
Потом в течение всей жизни мы вспоминали о том, как мы гостили у дедушки и бабушки и как в те времена я был смешон и глуп. Не чванься я тогда тем, что я ученик пятого класса, многое было бы иначе и на многое мы посмотрели бы иными глазами. Может быть и старики, дедушка и бабушка, показались бы нам иными, гораздо лучшими. Да они и на самом деле были лучше.
— Ты, Саша, тогда был страшно глуп, а я — детски наивен, но я с удовольствием
Долго я не решался войти в дом. Несколько раз подходил я к стеклянным дверям и заглядывал в окна, но каждый раз трусливо возвращался в парк. Наконец, мне попалась навстречу какая-то прислуга, одетая на половину в городской и на половину в малороссийский костюм. Я обратился к ней с просьбой доложить обо мне графине. Та осмотрела меня с ног до головы молча, но пошла. По ея уходе, я стал мысленно репетировать «красноречивую речь», которую давно уже приготовил для графини. Скоро меня окликнули и ввели в большую, изящно, но просто убранную комнату. Из боковой двери вышла ко мне
познакомился с семинаристом, сыном отца Иоанна, и вел с ним серьёзную беседу о Спинозе, о котором до сих пор не имел ни малейшего понятия, но это нисколько не помешало мне поддержать достоинство ученика пятого класса и ожесточенно спорить о том, в чем я не смыслил. Антоша сошелся с деревенскими мальчуганами и удил с ними рыбу.
Ночь
Иван Петрович, — начал я, — в котором часу графиня ужинает
ужинает?
— Их сиятельство не ужинают, а только молочко пьют, — ответил управляющий. — А что?
— Как что? Мы с братом есть хотим, — тоном страшно обиженного человека воскликнул я. — Это, наконец, негостеприимно.
— А вы еще не кушали? — всполошишься Иван Петрович. — Это об вас бабы забыли… Я приказал… Ах, Боже мой, все уже повечеряли. Побегу, посмотрю, не осталось ли чего после рабочих.
Антоша
После повторного, но уже менее красноречивого объяснения, Иван Петрович побывал у графини с докладом и, вернувшись от неё, объявил, что «от ея сиятельства последовало соизволение внучатам Егора Михайловича ждать оказии и, в ожидании ея, проживать в конторе
Прошло три дня — и мы все-таки бежали, но на этот раз уже после обеда и с спокойной совестью. Мы еще раз попросили у дедушки лошадь, но он затопал ногами и назвал нас учеными дураками. Десять верст отмахали мы довольно бодро и в Крепкой объявились прямо в контору, где как раз в это время находился управляющий — кроткий Иван Петрович. Я немедленно объяснил ему, что мы, т. е. я и Антоша, желаем ехать в Таганрог к родителям и просим графиню отправить нас по возможности скорее, а пока рассчитываем на ее любезное гостеприимство. Говорил я так красноречиво, что добродушный старичок понял не сразу и сказал.
— Вы, господин, извините, не запускайтесь, а скажите толком. Я ведь не ученый.
После
первое время нам было весело и приятно и мы даже воображали себя до некоторой степени отважными