Оглавление

Часть 1. Королевство Грандсбург

Глава 1

Крепость Коттенхорн, Эншайн.

Великая Северная война

Грозная крепость, стоящая на краю северного княжества, была полностью охвачена огнём. Над пламенеющими башнями клубился густой дым, сливаясь с полотном ночного неба, земля сотрясалась от оглушительных пушечных выстрелов, и стены осыпались и каменными глыбами намертво придавливали то, что уже давно лежало в руинах. Внутри крепости ещё раздавался гул войны: крики солдат и звон стрельбы. Но за её пределами был явственно слышен лишь шёпот зловещего пламени. Огонь сжимал в своих тесных объятьях и, поджигая ступни мельтешащих людей, подкрадывался всё ближе и ближе.

Пламенные всполохи гасли во тьме затуманенного взора мальчика-солдата, с его глаз капала кровь и с шипением растворялась в огне. Из груди вырвался отчаянный крик:

— Помогите! Мои глаза!..

Но никто не слышал. Пламя уже подобралось слишком близко, и стены, казалось, стали медленно надвигаться, осыпаясь камнями. В этой тесноте, в неистовстве полыхающего пожара крепость заглушила в себе последний крик о помощи.

Кармоди, королевство Грандсбург.

Мирное время

Томас Бруфорд был тем самым скучным столичным жителем Грандсбурга, который никогда не выступал против ни новой моды, ни новых удобств, ни новых обычаев. Когда-то он был штаб-сержантом и с тех времён выучился ни на что не жаловаться и во всём находить только преимущества. Наблюдая в течение своих пятидесяти лет за приходящими открытиями и вытекающими из них изменениями, он привык относиться ко всему этому спокойно, благоразумно и в некотором роде снисходительно. Ему одновременно досаждали как престарелые жители, без конца сетующие на новые уклады жизни в королевстве и отдающие предпочтение только тому, к чему они уже давно привыкли, так и молодые, что без конца восхваляли все нововведения, при этом с презрением отзываясь уже о тех вещах и явлениях, что медленно архаизировались и приобретали ярлык «прошлый век».

Грандсбург славился своими престижными королевскими академиями и графствами, сохранившими множество замков и церквей, когда-то знаменовавших собою всё королевство. Однако с течением времени уютная сказочность Грандсбурга постепенно оттенялась новыми изобретениями. С каждым новым годом всё меньше становилось на улицах карет и всё больше паровых автомобилей, чей тёмный пар тянулся по всей мостовой. Так, вместе с изысканными каретами по дорогам города разъезжали чёрные кабриолеты и везли не только богатых аристократов, графов или сановников, но и обыкновенных граждан. Недавно, казалось бы, появившееся кино интенсивно начинало распространяться в Грандсбурге, при этом всё ещё считалось чем-то вроде диковинки: маленькие кинематографы только-только начинали пользоваться известностью у публики, встречающей новые изобретения с любопытством и забавой. Свечи заменялись лампочками, уличная музыка и концерты — граммофонами, а конная тяга — паровыми двигателями. Хотя всё, что зачаровывало облик страны, утихало и уступало место совершенствованиям, придававшим этому ореолу, напротив, вместо той самой загадочности вполне явственный современный вид, местные продолжали чтить традиции, делающие и столицу Кармоди, и сам Грандсбург всё ещё обетованным краем для людей, стремящихся к просвещению и одухотворённости.

На рубеже веков уровень жизни, особенно среди городского населения, рос. По всем домам постепенно проводили телефоны, а на улицах, между киосками, уже вовсю устанавливались телефонные будки с раззолоченными узорами. Старые жители пользовались перьями для письма, более молодые — перьевыми ручками, а остальные вовсю переходили на пишущие машинки, которые вместе с граммофонами и громоздкими фотоаппаратами, напоминающими чудные конструкторы механизмов из фантастических книг, появлялись во всех лавках и становились обыденностью. Большинство представителей зрелого поколения со скептицизмом принимали новые устои, упрощающие жизнь, но вместе тем перекрашивающие привычную картину Грандсбурга, и сердце их болело за то, что королевские устои, хранимые столетиями, будут в одночасье пренебрежительно отсеяны новым поколением.

Тем не менее некоторые изменения на смене столетий имели исключительно положительный характер для всех поколений — и это, прежде всего, завершение войны. Мирный договор был подписан аккурат тогда, когда старый век сменился новым, тем самым словно проведя черту между прошлым и будущим и открыв дверь в грядущую эпоху с надеждой на мир и благодать. Но, как и предполагалось, война не смогла быть бесследно забытой. Начало нового века было вынуждено нести бремя «послевоенного»; вместе с заключением мира, народными празднованиями и торжественными заголовками газет весь Каен медленно оправлялся от потерь. В госпиталях становилось всё меньше и меньше поступлений с севера, приезжали воинские поезда, и к семьям возвращались солдаты.

Но среди тех, кто пришёл с войны, числились и солдаты, которым некуда было возвращаться. Томас Бруфорд приехал в госпиталь Святого Эдуарда как раз за одним из таких.

Одевшись по погоде в коричневый костюм, кожаное тёмное пальто, фетровую шляпу и элегантные кожаные туфли, Бруфорд приехал к госпиталю где-то в два часа пополудни. Он попросил кучера, который только что довёз его в крохотной закрытой карете, запряжённой двумя старыми клячами, подождать какое-то время у ворот. Перед тем как войти, Бруфорд остановился на полпути и глубоко вздохнул. Он слегка волновался. Давно он уже приезжал в это место, привозил чай для служащих в стенах госпиталя медсестёр и благодушно беседовал с докторами, многие из которых приходились ему приятелями, но с недавних пор совсем зачастил и приезжал по нескольку раз за неделю, и всё время чувствовал и вёл себя крайне растерянно. В единении со своей располагающей, мягкой внешностью, ещё с молодости Бруфорд производил впечатление очень застенчивого человека, который слишком много думал и волновался о других людях, и даже на войне, когда он был сержантом, солдаты называли его Джентльменом, тем самым по-дружески потешаясь над его неловкой вежливостью и скромностью. Единственным человеком, с лёгкостью развеивающим эту застенчивость, когда-то была его жена Фэй… но уже давно мужчина приучил себя лишний раз о ней не вспоминать.

Но вот Бруфорд пошёл к дверям собора Святого Эдуарда. Собор тянулся к небу заострёнными арками и одной невысокой башней. Тяжёлые входные двери с резьбой из дерева находились на месте бывшего портала, под вимпергом, а сверху мерцало от солнца огромное витражное окно. В саду, окружающем собор, отцветали осенние цветы: бордовые розы, прозванные «королевскими», — особые любимицы грандсбургских садов, — плодоносила старая рябина, на которой уже появлялись мелкие ягоды, словно красные огоньки на гирлянде ветвей, и разливалось чудесное пение малиновки, что пряталась в листве.

Госпиталь Святого Эдуарда был приласкан солнцем последних августовских дней. Лето постепенно уступало дорогу осени: пришло время сумеречно-сиреневых прохладных вечеров и листопадов; время, когда весь город будто бы по мановению длани чародея постепенно сменял переливающийся наряд с зелёного на золотистый и когда аромат отцветающих королевских роз смешивался с запахами дождя, утренних туманов и сладостных чайных трав. Солнечный свет проникал сквозь кудрявые ветви ив, кленовые заросли, вспыхивающие огнём, густую дубовую крону, и расцвечивал блеском мокрую тенистую аллею, усыпанную опавшими листьями. Весь день по этой аллее ездили конные экипажи, то уходящие вдаль, то останавливающиеся у кованых ворот, на которых красовалась вывеска: «Собор св. Эдуарда, госпиталь и приют для всех страждущих». В начале прошлого столетия небольшой городской собор стал госпиталем и продолжал быть таким и поныне, на рубеже веков. Новый же век вступал в свои права как мирный и романтический, приходящийся на послевоенный период, когда по окончании войны в городах вновь мало-помалу укреплялся покой. Таким городом был и Кармоди, заимевший славу самого процветающего на всём континенте.

Как только Бруфорд вошёл в госпиталь, его встретили парящие высоко под аркой белокаменные херувимы и эхо, обычно витающее внутри любого собора. Большая капелла, где когда-то давно проводились служения, была занята больничными койками, которые отгораживались друг от друга складными бумажными ширмами. Вечером её освещала высоко подвешенная люстра со свечами, днём же через арочные деревянные окна проникал сквозь листву и усыпанные ягодами ветви рябины нежный солнечный свет. Древние каменные алтари, прежде считавшиеся творением сакрального искусства, теперь превратились в места для умывания, вместо духовников по собору ходили сёстры милосердия. Кафедру архиерея занял непосредственно не архиерей, а главный врач, который также распределил кабинеты докторов по всему собору и его приделам.

Сёстрами, как обычно, были девушки в розовых сарафанах, белых передниках и чепцах. Увидев их, Бруфорд сразу же снял шляпу и поклонился, они приветствовали мужчину любезными кивками и улыбками. Одна сестра встретила Бруфорда у входа.

— Доброе утро, сударь, — улыбнувшись, поздоровалась она. — Мы вас ждали.

— Доброе утро, — ответил он с той же улыбкой. — Кажется, сегодня мой последний визит. Прежде всего я хотел бы знать, вы получили мою посылку?

— Да, большое вам спасибо, господин Бруфорд. Доктор сказал, такие травы растут только на севере, но у них очень хорошие целебные свойства. Доктор тоже просил передать вам свою благодарность. К сожалению, он пока не может подойти.

— Ничего страшного. Передайте ему, что мне не в тягость. К слову, о том, что пришло с севера… как там мой больной?

— Ах, точно. Бинты мы с него уже сняли. Вчера он даже поднялся с постели, но затем снова погрузился в сон. Тем не менее доктор полагает, что он уже пошёл на поправку и готов встать в очередь на выписку.

— Рад слышать. Могу ли я пройти к нему?

— Конечно, сейчас я вас провожу. — Сестра шагнула в сторону большого зала-капеллы. — Пройдёмте, сударь. — И Бруфорд ступил за ней.

Шаги по выложенному плиткой полу отзывались приглушённым эхом по всему собору. Кое-где были постелены ковры и между коек поставлены резные шкафчики, но несмотря на то, что всё внутри капеллы, отведённой под госпиталь, старалось казаться домашним, высокие стены и резные потолки собора всецело погружали в заповедную атмосферу духовенства. Вместо аромата жжёного ладана между палатами неявственно порхали запахи лекарственных сиропов и бинтов. Сёстры милосердия быстро обходили койки, проверяя каждого больного, а помощники возили тележки со звенящими баночками и стукающими друг о друга колбочками. Проходя мимо больничных коек, Бруфорд старался не смотреть на лежащих страдальцев, не прислушиваться к их хриплым покашливаниям и то и дело опускал взгляд.

— Он тут вам всё ещё не досаждал? — по пути спрашивал он сестру.

— Что вы, он маленький ангел! Совершенный паинька. На нашей практике нечасто попадаются дети с такой выдержкой.

«Ещё бы», — только подумал Бруфорд.

— Правда, — добавила сестра, — было дело, он неожиданно вскакивал посреди ночи, и его приходилось укладывать снова. А во сне он, бывало, что-то безрассудно бормотал, но это неудивительно, ведь вы же всё-таки привезли его с севера… — После этих слов она смолкла, как смолкают люди, случайно коснувшиеся неприятной темы, и дальше говорила уже чуть более сдержанно. — Но у всех случаются разные проблемы. За всеми не углядишь. Он хотя бы не контуженный, а то к нам разных привозили.

Сестра тяжело вздохнула, Бруфорд промолчал, не найдя нужных слов. Он не знал, как выразить свою благодарность как доктору, так и сёстрам, денно и нощно снующим между больными с терпением и отвагой солдата.

Как бы то ни было, с самого первого дня, как Бруфорд предоставил им своего пациента, тот сразу же привлёк внимание всех: и врачей, и сестёр, и даже рядом лежащих больных. С войны было много раненых, но только этот человек вызывал у всех интерес. Однако прошло уже достаточно времени, и наконец-таки Бруфорду пришло письмо, в котором доктор оповестил о выздоровлении его пациента. Сегодня его можно было забрать.

Его койка находилась в самом конце зала, за последней ширмой, под запечатлёнными на потолке божьими обликами, стёртыми временем и выточенными молитвами, чьи отдельные слова, написанные на вымершем языке, также уже не поддавались распознаванию.

Кармоди — столица королевства Грандсбург — находился на самом юге континента Каен и располагал в своих стенах великое множество достопримечательностей, ради которых большинство континентальных жителей мечтали посетить этот край, воссозданный, согласно мнению очевидцев, словно по сказочным традициям былых лет. Такой образ королевства сложился ещё давно, когда Грандсбург по праву считался излюбленной землёй лордов и графов, колыбелью всех богатств и изяществ, а многие места королевства всё ещё были пропитаны историями о златовласых девах, обидчивых лесных фейри и заколдованных призраках, обитающих, бывало, на старых чердаках, а бывало, и под сводами замков. Помимо легенд и сказаний, важной частью Грандсбурга были особая любовь к чаепитиям и сопутствующий чайный церемониал. Так называемые чайные были в Грандсбурге, и особенно в столице, на каждом шагу. Во время обеда они заполнялись людьми, пришедшими из дома или работы. Чай лился рекой: молочный, травяной, ягодный, холодный и горячий — любой на вкус, а этажерки, вазочки и блюдца ломились от сахарков, корицы, сливок и печений.

В первые годы войны многие чайные были закрыты или же обслуживали только богатых гостей, хотя ассортимент был скромнее обычного, но поскольку война постепенно двигалась к завершению и мирному договору, уют и довольство также стали возвращаться в королевство. После длительного периода лишений народ восхвалял даже самые маленькие радости, будь то душистый чай, выпитый с приятелями в обед, или возможность без лишней бережливости покупать любимые шоколадные печенья в кондитерской лавке за углом.

В далёком прошлом Грандсбург и несколько других близких королевств, — Соединённое Королевство Розен, Розенвилль и Вальд — были поданными одной королевской семье, что владела почти всей южной стороной Каена, и ввиду этого верования в королевствах устанавливались одни и те же. Единство бога и божьей морали становились основой для священной культуры этих государств — вскоре к ним присоединили и маленькую страну Бранку, где в древние века господствовало местное обрядовое язычество, и горное королевство Стейнхельм, откуда весь мир узнавал о магических мифах, божественных, героических легендах и бардовских песнях, и исторический край Шарлот-Ли, куда священная вера в единого бога пришла, но при этом нисколько не потеснила традиционную веру в разных исконно шарлот-лийских божеств. На земли же самых северных государств подобное верование пришло гораздо позднее, поэтому было принято полагать, что именно этот факт стал причиной большого количества безбожников среди нынешних северян.

Северянин, спящий сейчас под сводом молитв, был таким же. Он спал и даже не знал, что божьи облики склонялись над ним, как над святыней. Сколько Бруфорд ни посещал его, эта картина всегда заставляла его слабо улыбаться.

Мальчик полулежал на своей койке, облокотившись на подушку, и не открывал глаз. Сестра проводила к нему господина Бруфорда и сразу же устремилась в другую сторону:

— Оставайтесь с ним, — сказала она, — а я сейчас подойду.

Ей пришлось уйти, и Бруфорд остался один на один со своим пациентом. Пока мальчик спал, гость стоял у его койки, присев на подоконник, и тихо ждал. Лишний раз он взглянул на лицо спящего мальчика. Тот преспокойно лежал, как зачарованный герой, и его длинные светлые волосы, от природы вьющиеся и лоснящиеся, беспорядочными волнами ложились на худые плечи, светясь на солнце. У мальчика были бледная как молоко кожа, какой обладали на севере, и узкие миндалевидные глаза, в которых также запечатлелись черты северянина.

Неожиданно тонкий солнечный луч потревожил мальчика, попал прямо на глаза, и они медленно открылись. Бруфорду даже не пришлось будить своего подопечного, как он сам очнулся и попытался приподняться на локтях, но не получилось, и северянин снова откинулся спиной на подушку. Бруфорд не сразу спохватился; ему понадобилось время, чтобы рассмотреть целого, невредимого и наконец очнувшегося мальчика. Он уже давно не видел его в сознании, давно не разговаривал и уже не помнил, когда последний раз слышал его голос. Казалось, это было так давно. И вот он снова видит его перед собой — сонного, потерянного, но, в конце концов, вылеченного.

— Габри! — как можно более бодро встретил его Бруфорд. — Ты наконец-то проснулся. Мы так долго ждали. Как ты?

Мальчик медленно поднял глаза на Бруфорда и болезненно прищурил их.

— Это вы, господин Бруфорд?.. — Он говорил совсем хрипло, и даже в таком состоянии его произношение не слишком выделялось, но всё же заметно отличалось от типичного грандсбургского: больной обладал лёгким северным акцентом, произнося согласные с особой твёрдой чеканкой.

— Да, я. Хорошо, ты помнишь меня, мне это даже лестно, — вздохнул облегчённо господин Бруфорд и сел на кровать возле неподвижных ног так называемого Габри. — Как твоё самочувствие, спящая красавица?

— Спящая красавица?.. Это вы про меня так говорите? Не понимаю…

Бруфорд улыбнулся, скрывая всё своё внутреннее неудобство.

— Я просто шучу. Ты ведь так долго спал.

Мужчина добродушно усмехнулся, но Габри промолчал. Они помолчали оба. Наконец Бруфорд, хлопнув себе по коленкам, снова встал.

— Что ж, я пойду позову сестру, наверное. Ты пока не делай резких движений, жди.

В нужный момент посетитель скрылся за ширмой и, выдохнув, пошёл в другой конец зала. По первому зову Бруфорда сестра вернулась к койке, где лежал Габри, привезя с собой на тележке несколько флаконов с лекарствами, предназначенными для больного. Во время осмотра мальчик был ещё совсем обессиленным, он молча покорялся и позволял сестре делать всё, что нужно. Сначала она дала ему принять таблетки, затем осмотрела глаза и закапала в них из флакончика капли. Бруфорд, стоящий в стороне, позволил себе мельком подсмотреть за всей этой процедурой. По большей части он наблюдал конкретно за Габри. С тех пор как мужчина видел его последний раз в лагере на севере, тот почти совсем не изменился.

В самом деле, внешность у мальчишки была словно бы эльфийская. С рождения у него имелись правильные, но немного угловатые черты лица: заострённые, как будто подточенные зубилом скульптора, и при этом тонкие, аккуратные, как у только что вставшего на путь возмужания подростка, который не уделял почти никакого внимания своему внешнему виду и который всегда сутулился и одевался во что попало — в то, что дадут. Выражение его лица за счёт зауженных тёмных карих глаз, плотно сжатых губ и опущенных бровей казалось бесстрастным — что несколько лет назад, что сейчас. Все, кто имел дело с Габри на протяжении всего его служения среди южных солдат, отмечали неменяющуюся сквозь года холодность его внешности. Но и это было неудивительно: кровь его как была, так и оставалась северной. Именно внешность Габри, как наблюдал Бруфорд, больше всего отражала его происхождение. Глядя на мальчика, южане сразу понимали: он с севера.

На континенте Каен сложилось специфичное понимание слова «север». Оно обозначало три государства, расположенных в самой отдалённой части континента — Верборгене, Чаорчу и Эншайне. То были три северных «туза» — военная коалиция, находившаяся в кольце гор под покровом вечных снегов. Великая Северная война проходила сугубо в обители этой коалиции, и в отличие от южан, с самого начала столкновений на неё были призваны все северяне, абсолютно все совершеннолетние здоровые мужчины, издавна привыкшие к заснеженным горным лесам и вьюгам. С начала войны к ним сложилось предвзятое отношение как к варварам и суровому горному народу. Спустя десять лет это стало всего лишь устаревшим предубеждением, честь многих северян восстанавливалась, но сами северные земли всё ещё считались землями войны, королевствами вечной зимы, проклятым краем. Считалось, что война была спровоцирована севером, на северных же землях. Границы юга доблестно оберегали от нашествий все подразделения южных военных сил. Благодаря этому южные границы были задеты только в некоторых местах: больше всего пострадало маленькое государство Браунстон, так как оборона в этом государстве априори считалась слабой, и северные границы наиболее близко были расположены к «тузам». В течение десяти лет война то с утиханием, то с ужесточением проходила в северных краях, и только на десятом году наконец-то разлетелись слухи о возможном заключении мира. Последней каплей стала осада крепости Коттенхорн в Эншайне месяц назад; только после этого сражения вельможи северных тузов дали единое согласие на подписание мирного договора со странами южного союза. Однако вместе с первыми слухами о мирном договоре появились и первые партизанские отряды. Поскольку ни одна сторона так ничего и не добилась, недовольные установленным миром солдаты не сложили оружия даже после объявления о прекращении кровопролития.

Так или иначе, с официальным завершением Великой Северной войны южные газеты без конца пестрили радостными заголовками. На улицах, площадях, в чайных и в трамваях люди обсуждали восстановившийся на континенте мир. Бруфорд узнал об окончании войны гораздо раньше остальных. Он был в ту ночь у Коттенхорна — приехал к руинам сразу после того, как узнал о завершении осады. Он видел, как из горящей крепости выносили раненых, и среди них он приметил Габри — самого юного солдата южного подразделения войск. Вражеский клинок оставил ему ранение прямо поперёк глаз. К счастью, не задел глазные яблоки, благодаря чему зрение осталось невредимым. Столько крови было пролито, столько сменено бинтов — и вот наконец мальчик снова открыл глаза. Такие же бесстрастные, что и раньше.

После осмотра сестра принесла Габри в постель завтрак: овсяную кашу и чай с целебными травами — и оставила их с Бруфордом наедине. Уже настал день. Зал наполнился нежно-медовым солнечным свечением через высокие разноцветные витражи и приоткрытые створки старых окон. В воздухе реяли блестящие пылинки, и длинные волнистые волосы Габри переливались золотом, хотя после долгого сна они были совсем непослушными: то и дело лезли ему на глаза, путались, но мальчик не обращал на них внимания. Он сидел на своей койке, сгорбившись, и вяло водил ложкой по каше, пока на подносе остывал травяной чай. Бруфорд стоял рядом и наблюдал за тем, как Габри медленно ел, и никуда и ни на что не глядел. Под полуприкрытыми тяжёлыми веками только устало плавали тёмные зрачки. Он даже, казалось, не замечал, что находится в комнате не один, а Бруфорд, стоя рядом, терпеливо ждал момента, пока мальчик будет готов, чтобы начать разговор, и всё теребил верхнюю пуговицу рубашки.

— Господин Бруфорд, — вдруг слабо подал голос Габри, — Вы приехали за мной, да? Я не совсем понимаю, почему я здесь. Голова так болит.

С тех пор как Габри оклемался после сна, его голос окреп, и Бруфорд даже заметил, что он звучал гораздо ниже, чем в последний раз. Но оно было очевидно: как-никак с момента, когда они виделись последний раз и когда Габри ещё говорил с ним голосом ребёнка, прошло немало времени. Сейчас Бруфорд насчитал Габри уже пятнадцать лет. Однако, поскольку Великая Северная война, на которой Габри пробыл большую часть своей жизни, продлилась десять лет, Бруфорд не мог считать его обыкновенным юношей. Памятуя об этом, из сочувствия и гуманных побуждений Бруфорд старался быть осторожным.

— Скоро пройдёт, — ответил он. — Доктор прописал тебе медикаменты, я помогу тебе со всем этим, не переживай.

— А в общем, где мы? Это же не север.

— Мы в Грандсбурге, в городе Кармоди. Я тебе про него рассказывал.

— Я помню.

— Дело в том, что твоё ранение после Коттенхорна оказалось слишком серьёзным, и, дабы сохранить тебе зрение, я распорядился, чтобы на воинском поезде тебя доставили в госпиталь Кармоди.

Бруфорд решил осведомлять Габри постепенно, не перегружая его и давая время на то, чтобы принять каждую последующую весть спокойно. Раненый, как полагается, пользовался этой возможностью и после каждой фразы Бруфорда предавался молчаливому обдумыванию. После паузы он снова спросил:

— Что насчёт капитана Марчинелли? Он знает, что я здесь?

Стоило ему спросить об этом, как Бруфорд снова затеребил верхнюю пуговицу рубашки.

— Конечно. Это он посоветовал мне отвезти тебя сюда. Он очень хотел, чтобы твоё ранение не лишило тебя… скажем, не стало для тебя фатальным.

Габри вновь помолчал. Во время всего разговора он тяжело опускал и поднимал веки, утомлённо водя ложкой по каше, он выглядел уже не столько задумчивым, сколько медленно смиряющимся.

— И когда нам можно будет возвращаться? — тогда спросил он.

Из всё тех же побуждений Бруфорду пришлось ответить расплывчато:

— Послушай, капитан Марчинелли советовал мне оставить тебя здесь подольше. Ты должен прийти в себя после… Коттенхорна.

— Раз меня вылечили, и я уже могу стоять на ногах, то можно и возвращаться.

— Ты слишком торопишься. У тебя было крайне тяжёлое состояние, ты слишком долго пробыл без сознания. После операции ты очнулся, но бодрствовал только один день в полусознательном состоянии. Затем сёстры сказали, что ты снова впал в летаргический сон. После всего этого ты просто обязан ещё какое-то время отдохнуть.

Неожиданно Габри перевёл взгляд на Бруфорда. Он посмотрел на него своим типичным проникающим вглубь и при этом невинным детским взглядом, и мужчине стало от этого не по себе.

— Что случилось тогда в Коттенхорне? — спросил Габри, глядя ему в глаза. — Помню только пожар и обломки. Мы же победили?

Воспоминания Бруфорда вспышкой возникли в памяти. Ночь, горящая крепость Коттенхорн, раненые солдаты, грохот рушащихся каменных глыб и… вьющийся на пике белый флаг… До сих пор нельзя было сказать, что кто-то победил, а кто-то проиграл, но, хотя сражение принесло много потерь, итог у всего этого был более, чем удовлетворительный. По крайней мере, так полагало большинство, и Бруфорд был в их числе. Но Габри об этом он сказать не мог.

— Всё закончилось так, как и должно было, — уветливо ответил он. — Проблема лишь в том, что раненых оказалось куда больше, чем планировалось. Все лазареты были забиты до отказа.

— А, вот что, — тихо произнёс Габри, опустив взгляд. — Но раз я тоже был ранен, почему я теперь не в лазарете с остальными?

— В одном из северных лазаретов тебя подлатали, но так вышло, ты долго не приходил в сознание, тогда мною было решено взять тебя в Кармоди. По моему распоряжению тебя и некоторых других солдат доставили на воинском поезде в Грандсбург и положили в госпиталь Святого Эдуарда, где мы сейчас и находимся. Ты, наверное, не почувствовал переезда, потому что всю дорогу от самого севера до юга находился без сознания. Тебе сложно далось перенести это ранение, я так понимаю?

— Я ничего не чувствую. Мне заменили глаза?

— Заменили — звучит не слишком реалистично, — улыбнулся Бруфорд его бесхитростному вопросу. — Тебе их оперировали.

— Оперировали, значит, ножом вырезали? Как это?

Он спрашивал совершенно спокойно и при этом кончиками пальцев трогал свою переносицу. Бруфорд выбирал между тем, чтобы описать всё в подробностях во избежание последующих уточняющих вопросов, и тем, чтобы снова сгладить углы. В конечном счёте он выбрал последнее.

— Думаю, тебе всего лишь зашили рану так, чтобы она не навредила зрению. Главное, что теперь всё кончилось и твои глаза в порядке. Честно говоря, глядя на тебя, даже и не скажешь, что ты пережил операцию. Швов не видно совсем, представляешь, да? Только ресницы ещё не выросли после того, как их опалило. Но и без этого ты выглядишь уже вполне поправившимся.

На тонких бровях и на переносице Габри остались, как последствия ранения, небольшие рубцы, а на коже вокруг глаз ещё виднелись едва заметные швы после операции. Вместо ресниц остались лишь светлые маленькие ростки. Габри аккуратно пощупал и их.

— А почему в Грандсбург? — продолжал спрашивать он. — Это далеко от лагеря, где мы были той ночью.

— Дело в том, что здесь, в Кармоди, мой дом. Поскольку именно я ручался за твоё последующее выздоровление, я решил привезти тебя именно в то место, что ближе всего к моему дому. Возможно, это немного эгоистично с моей стороны, — неловко усмехнулся посетитель, потерев шею, — но так или иначе. Кстати говоря, здесь очень качественная медицина! И мой знакомый доктор, работающий в этом госпитале, обязался вылечить тебя. Он это и сделал. С сегодняшнего дня, можно сказать, у нас увольнение. Мы вправе остаться в Грандсбурге на какое-то время. Таково было разрешение высших чинов.

Он знал, что только повеление высших чинов повлияет на Габри и даст понять, что ему лучше остаться в этом королевстве. Так и случилось.

— Хорошо, — тогда сказал Габри. — Главное, чтобы капитан Марчинелли об этом знал.

— Да… об этом не беспокойся.

Их разговор, отражающийся эхом в зале, затих. В полной тишине Габри молча поднимал ложку с кашей, а Бруфорд всё сидел рядом и уже не знал, какие подбирать слова. Увидев, что Габри уже почти доел, мужчина встал и уже был в полной готовности покинуть зал госпиталя.

— Так, раз уж ты утверждаешь, что здоров, я хотел тебя кое-куда свозить, пока у нас увольнение, — уведомил он, глядя на Габри сверху вниз. — Я заказал для нас экипаж. Собирайся не спеша, я буду ждать тебя снаружи.

— Не стоит, — тотчас ответил Габри. — Я уже готов.

Резко отодвинув поднос, он попытался подняться на ноги. Неудивительно — те предательски зашатались, и мальчик упал на пол. Он грохнулся прямо на колени и, видно, не ожидая от себя такой слабости, вздохнул, выдав тягостное:

— Ой, простите…

Ложка упала к нему на пол, а вместе с нею пролился и чай из чашки. Бруфорд, встрепенувшись, сразу же поспешил на помощь. На грохот вскоре явилась одна из сестёр и, увидев лужицу чая на полу, принялась хлопотливо вытирать всё полотенцем.

Габри был снова посажен на койку. Бруфорд покачал головой.

— Сказал же: не спеша, — повторил он мягко. — У тебя, должно быть, ещё все конечности ватные. Собирайся в своём темпе, мы же не в армии, чтобы вскакивать по первому зову.

Габри ничего не сказал, только отвёл глаза в сторону. Сестра к тому времени уже вытерла пол, и Бруфорд подошёл к ней, чтобы перед уходом попросить:

— Помогите ему собраться, а то он себе все ноги расшибёт.

Сестра кивнула и вернулась к своему пациенту, пытающемуся вновь встать на ноги. Положив руки мальчику на плечи, она принудила его остаться на своём месте и после этого достала чемодан из-под койки. В это время Бруфорд уже шёл на выход из госпиталя. Едва он остался наедине с собой, улыбка медленно спала с его лица, и на место радости пришла задумчивость, которой Бруфорд всячески старался избегать, чтобы не возвращаться снова и снова к тем мрачным мыслям, что уже давно не давали покоя. Но они снова затуманили ему голову.

Он вышел на улицу, погруженную в лёгкий городской шум, услаждающий слух после собора с его бродячим по зале эхом и болезненным хрипом больных, и, встав возле кованых ворот, скрытых в колючих цветах, закурил сигарету из своего портсигара. Кучер, сидя на козлах, уже посапывал, отложив поводья. С каждой минутой, проведённой за ожиданием, Бруфорд всё думал об одном: «Однажды придётся быть откровенным». Но пока что он снова выдыхал табачный дым и ждал Габри, который был совершенно далёк от подозрительности.

Как сын полка, мальчишка мог бы рассчитывать на помощь после окончания войны. Согласно постановлениям, в результате заключённого мирного договора государства обязаны были обеспечить общее лечение и для пострадавшего севера, и для пострадавшего юга. Большинство солдат знали о предшествующих возмещениях, однако несовершеннолетнему сыну войны, оставшемуся без покровителей, не посчитали нужным дать право на использования тех же благ, что и остальным. Единственные близкие люди, которые могли бы за него вступиться, уже не были на это способны, а остальные солдаты, сражавшиеся рядом с парнишкой, не имели достаточно возможностей и, что совершенно объяснимо, желания позаботиться о нём. У Бруфорда же не было выбора. Пока всех солдат, получивших тяжёлые ранения, увозили в лазареты на повозках подальше от Коттенхорна, Бруфорд забрал с собою того единственного, кого оставили позади. В здравом рассудке он вряд ли бы пошёл на такой серьёзный шаг, но, вспоминая просьбы Феличе Марчинелли — давнего друга, по совместительству капитана подразделения, где служил Габри, — он понимал: кто, если не он?

«Пристрой его куда-нибудь, если вдруг со мной или Карлией что-нибудь случится. Мне больше некого попросить, времена нынче сложные, а до него и сейчас-то никому нет дела — а потом и подавно. Если получится, забери его с севера когда-нибудь. Дай бог, война к тому времени хотя бы немного стихнет», — такова была последняя просьба капитана Марчинелли. Вспоминая его слова, Бруфорд только горячился: «Друг мой, несмотря на мою любовь к тебе, ты попросил меня о довольно сложной услуге!»

Глава 2

Наконец двери собора распахнулись. Перед ожидающими Бруфордом и кучером, вовремя очнувшимся от дрёмы, возник Габри. Прикрывая тыльной стороной ладони глаза, он сошёл с порога и направился по дороге к карете, уже несколько увереннее переставляя ноги. В руках он держал старый кожаный чемодан. Большие фланелевые брюки шли в разлад с его невысоким ростом, велик был и жилет, на котором слегка блестела незамысловатая серебряная брошка в виде веточки лавра, рукава белой скромной рубашки немного свисали. Сестра собрала ему волосы, обвязав их лентой внизу, но некоторые пряди всё же выбились и повисли, добавляя ещё большей неряшливости его виду. Вдобавок ко всему сам по себе Габри был худым и при этом уже давно сутулился, так что все вещи висели на нём теперь как на погнутой тонкой вешалке.

Как только мальчик подошёл к Бруфорду, тот оглядел его с ног до головы и, отодвинув в уголок рта сигарету, постарался ободрительно улыбнуться, но получилось жалостливо.

— Располагайся, — сказал он, указав на карету. — Я докурю, и поедем.

Габри молча кивнул и, открыв дверцу, забрался в салон, занося свой полупустой чемодан. Бруфорд постоял ещё немного, неволею растягивая эту минуту до бесконечности. Докурив, он повёл рукою в воздухе, чтобы рассеять дым, и забрался в карету вслед за Габри. В то же мгновенье кучер бросил: «Но!» и дёрнул поводья.

Путь, пролегающий под мерный цокот копыт, предстоял долгий: почти через весь Кармоди. Собор святого Эдуарда примостился на восточном берегу Молочной реки — единственной реки города, получившей своё имя ещё в далёкую старину, когда о столице королевства слагали легенды как о тёплом, благодатном «крае молочных рек и медовых берегов». Истинное сердце Кармоди же находилось на западном берегу и сплеталось из десятков пересечённых мощёных улиц, освещённых по вечерам старинными газовыми фонарями, площадей, разнообразных лавок, башен, увенчанных изящными, покрытыми тёмной черепицей крышами, богатых домов, музеев и театров, — словом, всего, чего могла бы желать душа любого современного горожанина. Немудрено, что весь народ стекался именно на тот самый берег: пока Бруфорд и Габри ехали в карете, они могли видеть, как кебы, кряхтящие паровые кабриолеты и омнибусы, забитые до самой крыши и уже лопающиеся от пассажиров, вереницей тянулись по мосту через сверкающую Молочную реку.

За всё время пути Габри молча смотрел в окно, наблюдая за бегущими поодаль картинами своим типичным непроницаемым взором, подмечающим всё как будто бы исподволь. В перерывах между безмолвным созерцанием он просматривал листок, где ему, кажется, выписали рецепт для ухода за глазами, затем вновь переводил взгляд к окну. Бруфорд неуклюже сидел рядом. С каждой милей на него всё больше накатывало беспокойство и всё больше он погружался в воспоминания о тех былых днях, когда они с Габри были облачены в военную форму, когда тихие дни во время войны казались блаженством и когда конец всему этому лишь неявственно мелькал в мечтах и надеждах. Тогда он ещё не знал, что конец уже близок и что даже после снятия военной формы ему, давшему своё слово, придется нести ответственность за другого человека. Будучи в одеждах сержанта, руководящим малым отрядом солдат, он и тогда не испытывал столько беспокойства и растерянности, сколько теперь, облачившись в повседневный костюм и приняв на себя неволею роль покровителя, что тяготила его гораздо больше, нежели военная должность.

В годы войны Бруфорд виделся с Габри несколько раз. Они встречались в Вальде, в казармах и в гарнизонах на границах с севером. Хотя и Габри носил типичный солдатский китель, солдатом его никто не считал — лишь незаметным мальчишкой, который только прислуживал своим так называемым сослуживцам. Чаще всего его можно было видеть в тени: он занимал себя тем, что зашивал чьи-то кители и рубашки, чинил сапоги, затапливал печь, сидя у подтопка, и помогал местным женщинам, выполняя все поручения безропотно и проявляя при этом исключительную почтительность ко всем, независимо от их чина. До звания сына полка он жил среди южных солдат как северный пленник, и с тех пор, даже когда его официально вызволили из неволи, в нём всё ещё угадывалась пленная скованность. Воспитание капитана Марчинелли шаг за шагом избавляло мальчишку от этого, но тесная связь со взрослыми военными — одни из которых смотрели на него свысока, как на наивного ребёнка, а другие, напротив, слишком полагались на его духовную зрелость и обращались с ним по-свойски, а чаще всего из ряда вон пренебрежительно, — взращивала мальчика на свой манер: где-то крайне воздержанным и бдительным, где-то слишком доверчивым и податливым. Ну а для Бруфорда самой докучливой чертой Габри всегда была его неприступность. Сложность заключалась даже в том, чтобы просто начать с ним разговор, а Бруфорд крайне не любил находиться в тишине.

В конце концов, Бруфорд всё-таки осмелился начать разговор, лишь бы только заполнить чем-нибудь повисшую в салоне тишину.

— Так… а как ты себя теперь чувствуешь? — обратился он к Габри, монотонно глядящему в окно. — После того, как немного размялся и походил. Пришёл в себя наконец?

— Что значит «пришёл в себя»? Я всегда был в себе, — ответил мальчик, не оборачиваясь.

— О, понимаешь ли, это просто такое выражение, обозначающее, что ты после каких-либо обстоятельств наконец-то вернул себе прежнее расположение духа и теперь снова в порядке.

— В таком случае, да. Я пришёл в себя.

Снова стало тихо, и Бруфорд уже не знал, как спасаться от этой обременительной тишины.

— Знаешь, я раньше и не замечал, какой ты красавец, — постарался сделать он комплимент. — Ты как-то всегда прятал в себе это очарование. И волосы у тебя, оказывается, такие красивые. Они будто бы светятся на солнце, тебе очень идёт. Но почему же сестра тебя не подстригла? Они ведь так отрасли.

— Вы думаете, мне стоит их состричь? — спокойно спросил Габри.

— Нет, я вовсе не имел это в виду. Нет, оставь их, если тебе они нравятся.

— Они мне не мешают, вот и всё.

— Да-да, как скажешь.

Водворилось всё то же молчание. Спустя некоторое время Бруфорд, кое-как справляясь с растерянностью, вновь попытался завести беседу.

— А твоя брошка? Она у тебя тоже симпатичная, — заметил он. — Я её прежде не видел. Кто тебе её подарил?

— Лейтенант Никола, — коротко ответил Габри. — Да, и насчёт лейтенанта. Вы не знаете, где он? Он тоже ранен?

Бруфорд слегка опешил от этого вопроса.

— Когда мы с ним последний раз виделись, он был почти в полном здравии. А насчёт того, где он сейчас, честно скажу, не знаю.

— Вы знаете, какой у него адрес? Я хотел бы тогда написать ему письмо.

— Тоже не знаю. Прошлый раз он говорил, что собирается уезжать. Не могу сказать, где он теперь.

Лейтенант Никола Марчинелли, сын капитана, имел непосредственное отношение к войскам своего отца и часто виделся с солдатами в отцовском подчинении, среди которых был и Габри. Но, насколько Бруфорд помнил, этот человек, хоть и был одной крови с капитаном Марчинелли, столь ценимым как всем батальоном, так и отдельно Габри, сам к мальчику никогда не выказывал столько же радушия. Даже наоборот. Бруфорд никогда бы не подумал, что Габри мог бы о нём беспокоиться.

На какое-то время мужчина вновь замолчал, и снова воцарилось молчание, разбавляемое лишь потрескиванием колёс, проезжающих по мощёной дороге вдоль улиц. Бруфорд уже не знал, о чём бы завести разговор, но едва он придумал, что сказать, Габри вдруг опередил его.

— Господин Бруфорд. — Тогда же парень повернулся к собеседнику и к несчастью для Бруфорда взглянул ему прямо в глаза. — Вам что-нибудь известно о Карлии? Она не была среди раненых?

Карлия была супругой капитана Марчинелли, часто отправляющейся с ним в военные лагеря. Будучи актрисой оперного театра, она, бывало, приглашала с собою в лагерь театральную труппу музыкантов, чьи песни развлекали усталых солдат по вечерам. Весь батальон Марчинелли высоко ценил заботу его жены, но для Габри, единственного ребёнка в отряде, она значила, пожалуй, чуть больше. Именно поэтому Бруфорду тяжело дались слова:

— В ту ночь уцелели лишь единицы, и то чудом. Среди раненых были почти что все, в том числе и твой капитан, и Карлия. Главное, что они были рядом друг с другом в тот момент.

— Но они не в самом тяжелом состоянии? Всё ведь в порядке?

Бруфорд опустил голову. Думалось, что он озвучит печальное известие.

— Всё… в порядке.

— Тогда хорошо, — без подозрения ответил Габри. — Раз мы не можем увидеться, я хотел бы написать капитану и Карлии письмо. Их адрес я ещё помню. В месте, куда мы едем, я могу это сделать?

Бруфорд постарался унять возникшие смутные сомнения. Приподняв взгляд, он кое-как вернул на лицо улыбку.

— Там, куда мы направляемся, ты можешь делать всё, что угодно. Мы же с тобой в Кармоди! Я столько всего тебе про него рассказывал, и наконец ты здесь. Теперь я бы столько всего хотел бы тебе показать.

Впрочем, пока они ехали по Кармоди, Габри всё мог видеть своими глазами.

Несмотря на нововведения, которые захватили Грандсбург и для всего континента сделали его «королевством прелестных открытий», город до сих пор хранил в себе дух старинной сказки, окутанный атмосферой прошлого, словно милая пожилая дама, наряжающаяся только в те платья, что были сшиты по моде времен ее давно минувшей юности, но не упускающая возможности поболтать со своей подругой по телефону вместо того, чтобы писать ей письмо, или проехать остановку другую в удобном салоне кабриолета вместо кареты, сопровождаемой шумным дыханием лошадей.

Нынешняя мода, впрочем, в основном шла из королевства Розен, которое находилось на границах с Грандсбургом. В модных гравюрах и журналах каждый месяц дамы и следящие за своим туалетом господа вычитывали новые тенденции. Так, после ушедшего века в скором времени тёмные оттенки одежды уступили место изысканным, приглушённым цветам, таким как мягкий бежевый, золотистый и миндальный; цветам бледной розы и зелёного чая, а среди тканей набирали известность кружева, шёлк, дорогой, но роскошный кашемир, мягкий фай и муслин, чудесный шифон и бархат. Одежду приличной грандсбургской дамы, обычно состоящую из широкой шляпы с цветами и перьями, аккуратного подчёркивающего корсета вместе с длиннополой юбкой или бархатным платьем, часто украшали элегантные броши, оборки, ленточки и блестящие аксессуары из бисера. Типичный же джентльмен мог быть одет во фланелевый костюм серого или бежевого цвета, на голове его также покоилась шляпа, а в руках некоторых очень аристократичных господ средних лет можно было заметить и трости как дань прошлым традициям. Молодые граждане менее следили за изысканностью своего вида и больше уделяли внимание свободным вещам, не сковывающим движения. Ведясь на идущую из Розена моду, девушки всё больше начинали предпочитать корсетам обычные лифы, туфлям — ботинки, а витиеватым причёскам — простые и элегантные «помпадуры» или даже вовсе распущенные локоны.

На главной площади Левинси, недалеко от городской ратуши, можно было заметить все проявления нынешней моды на горожанах. В этот воскресный день жители выходили на главные улицы целыми семьями, дружескими компаниями и парами, и в сердце города, пропитанном уличной музыкой, отдалённым звоном трамваев и оживлёнными голосами людей, чувствовалось лёгкое торжественное настроение.

Для Бруфорда весь Грандсбург казался всегда великолепным и манящим местом, а Кармоди, как город его молодости, любви и дела всей жизни, до сих пор вызывал отрадное чувство в груди. С самых юных лет он воспринимал Кармоди как город с шоколадной обёртки и до сих пор был не прочь даже беспутно пройти через любимые улицы, мимо лавок и старых готических церквей, куда некоторые местные жители ещё ходили на вечерние проповеди, и мимо чайных, где любому гостю всегда готовы предложить чашечку чая. В самые важные памятные дни Бруфорд изредка мог позволить себе посетить ресторан. В элитные заведения, которыми поистине славился столичный Кармоди, мужчина ходил лишь иногда, когда обсуждал с какими-либо важными господами, одетыми в шляпы-котелки и фраки, деловые вопросы касательно бюро, в котором после войны он служил директором. Помимо этого, он также частенько заглядывал в гости к этим самым господам вечером, чтобы сыграть с ними партию в карты… К сожалению, Бруфорду редко удавалось выиграть, из-за чего его личный бюджет всегда оставался непостоянным. Он винил себя за это пристрастие и посему всякий раз незаметно содрогался, видя на улицах потайные двери, ведущие в залы азартных игр. Подобных залов в Кармоди было очень мало. Грандсбургским мужчинам не пристало бывать азартными; в обществе Грандсбурга и мужчинам, и женщинам с детства первым делом проповедовали добропорядочность, галантность и вежливость, порой идущую в единение с крайней деловитостью. Нынешние молодые жители королевства частично видоизменяли традиции не только в науке, искусстве и моде, но и в народном умонастроении — они стремились к свободе, беззаботности и, не забывая о приятных обыденностях, выводили деловитость во вдохновение. Этому они учились у Вальда, «империи великих людей», из которой в Кармоди поступала новейшая философская литература.

Дух изысканности и презентабельности в Кармоди господствовал всегда, даже во время войны. Здесь горделиво возвышались и башни, стоящие среди города, словно добрые стражники, и даже обыкновенные городские дома, воздвигнутые относительно недавно, либо же старые, любовно сбереженные с давних лет: с размещенными внутри будками консьерж и изысканными краснокирпичными фасадами, украшенными символами королевства: обычно, выточенными узорами роз, лютиков, как самых частых цветов на грандсбургских лугах, и мотыльков. Даже здания мануфактур, ткацких, фарфоровых и особенно распространённых чайных, были отделаны под дворцы. Каждый городской дом, в независимости от года своего заложения, оснащался чердаками и мансардами, традиционными местами одновременно и уютных сказок, и легенд о пугающих домовых и призраках. Маленькие домашние духи были в основном в загородных жилищах, в деревнях Грандсбурга, в усадьбах и хижинах вблизи лесов, за чарующими, усеянными лютиками холмами, на которых стояла вся страна. В стенах города народные сказания, суеверия и приметы становились малоизвестными и меньше принимались на веру. Но даже в нынешних квартирах и ветхих апартаментах, расположенных в исторических кирпичных домах, всё ещё могли верить в привидения когда-то живших в этих домах людей, ныне покоящихся под землёй.

Всё ещё можно было встретить на улицах раззолоченные дилижансы, словно выпрыгнувшие со страниц сказочной истории, и прочувствовать волшебство вечера в те минуты, когда аллеи и скверы подсвечивались мириадами зажжённых свечей и ламп.

Хэмфилд-сквер являлся как раз одним из таких мест. Расположенный в сердце Кармоди, он представлял собой излюбленное место для прогулок по вечерам, с его маленькими прилавками угощений, живописным озером, скрытым в лесной роще, и деревьями, чья листва вдохновенно шелестела от приятного августовского ветра. Недалеко от Хэмфилд-сквера заявлял о себе небольшой элегантный дом с вывеской «Первый иллюзион Кармоди», куда стояла очередь молодых людей, среди которых изредка высматривались дамы в платьях и шляпках и зрелые джентльмены, похоже, не ждущие ничего особенного — скорее, недовольные скоплением праздной молодёжи.

Проезжая мимо, Габри засмотрелся на них и, соответственно, на блестящую вывеску кинотеатра.

— Что это за место, куда все столпились?

— Как куда? В кино. Сегодня, должно быть, премьера какого-нибудь фильма.

— И такое бывает? Я только в газете об этом читал.

— А ты думал, кино — это выдумки журналистов? — посмеялся Бруфорд. — Поверь, Грандсбург недаром считается самым новаторским государством на данный момент. Столица как нельзя кстати богата знаменательными для королевства местами. Весь Кармоди этим живёт. Пока ещё рано спрашивать, конечно, но за время пока мы едем, тебе хоть как-нибудь приглянулся этот город? Может быть, ты бы хотел здесь жить?

— Не знаю. Непривычно. Так много разных людей на улицах, — наблюдая за жителями из окна, говорил Габри. — Все куда-то идут, вместе или поодиночке. Все кажутся такими свободными.

Бруфорд хмыкнул.

— Сказал прямо-таки по-философски.

— Просто я как будто бы ещё не видел такого народа.

— На самом деле люди везде одни и те же. Про тебя могу лишь сказать, что ты всего-навсего привык к другому обществу, вот тебе и кажется, что грандсбургский народ чем-то отличается. Ты привык видеть солдат вокруг себя и северян, укутанных в свои куртки. А в Грандсбурге сейчас конец лета. Ещё тепло и светит солнце. К тому же, сегодня ещё и выходной день, а значит, спешить никуда не надо. Вот все люди и свободно гуляют по улицам.

— Всё равно для меня это как-то иначе. Не знаю, как объяснить. Наверное, я для этого слишком чужой.

Ещё со времен, когда Бруфорд общался с Габри только при военных лагерях в обстановке, когда оба они были одеты в солдатское обмундирование, мужчина привык, что Габри, в силу своего не самого глубокого владения общеконтинентальным языком, не использует каких-то сложных слов, а даже напротив — обладает упрощенной речью, однако даже с учётом этого Бруфорд редко мог доподлинно понять смысл многих его по-детски простых, но порой слишком далёких изречений. Как и прежде, Габри произносил их невозмутимо, не показывая каких-либо чувств. Но Бруфорду казалось, что у всех этих слов имелся какой-то тяжёлый осадок.

— Тебе кажется, что ты чужой, но это пройдёт. Не ты один по приезде в другую страну чувствуешь себя как-то не так. Это вполне естественно. Хоть люди и везде одинаковы, в чём-то сами народы, которые эти люди составляют, всё-таки различны. Это культура. Народный характер, воплощённый в культуре и даже языке, везде разный. Бывает так, что к нему приходится подступаться, но чаще всего это даже увлекательно. Вот увидишь, однажды тебе понравится.

Габри посмотрел на Бруфорда своим неизменно-пронзительным взглядом, промолчал и снова повернулся к окну, за которым сменяли друг друга виды красующегося города. Конечно, Бруфорд не ждал от этого парня никакого воодушевления.

Вскоре карета, на которой они ехали, свернула с мощёных улиц на грунтовую, посыпанную песком дорогу, ведущую через аллею к тихому кварталу Риверберн, улочки которого назывались местными «домашними». Шум и гам самого города в них сразу мерк и гас в тенях лесных рощ, окутывающих старинные семейные дома и цветущие сады. На главной улице Риверберн располагалась конюшня, куда кучера свозили своих лошадей и нередко оставляли во дворе повозки. Одна за другой тянулись друг за другом небольшие лавки, и была одна, на которую Бруфорд всегда обращал внимание и над которой висела простенькая деревянная вывеска: «Шляпная лавка Конте». Посреди всего Риверберна самой заявительной была, конечно, местная церковь, священник которой жил здесь с остальными и также нередко посещал дом семьи Бон-Берри, члены которой ответственно помогали с церковной благотворительностью. Их семья была известна всем в этом квартале, и Бруфорд ещё во времена своей молодости имел честь однажды завести с ними знакомство.

Это была семья из двух коренных грандсбургцев почтенных лет: Маргарет и её супруга розенских корней Хьюберта Бон-Берри. Соседи знали их как «бабушку и дедушку Бон-Берри» и, проходя мимо их чудесной калитки, обвитой благоуханными розами и примощенной между поросшими тёмным плющом каменными стенами, отмечали её таинственную красоту и утончённость, и вместе с теми — безусловное благородство хозяев, живущих за ней, на которое указывала также и их розенская фамилия, означающая что-то сладостное на старом наречии народов этого самого романтичного королевства неподалёку от Грандсбурга. Однако таинственность заключалась лишь во внешнем виде дома Бон-Берри: едва гость толкал скрипящую кованую калитку и проходил через занавес, украшенный садовыми розами и диким плющом, перед ним отворялась дверь в просторную, хорошо натопленную уютную гостиную, где гостей, как и полагается, приглашали на чаепитие, а пока греется чай, с удовольствием провожали их на задний сад, который был как очаровательный маленький лес, заполненный тенистыми уголками для прохлады, кустарниками и буйством разных цветов, обложенных белыми ракушками; лес, напоенный журчанием помутневшей воды в замшелом фонтанчике; одаренный нежностью и проникнутый словно тихой, доброй магией домашних фейри.

Затем гостей ждало путешествие через ряды антикварных предметов, хранящихся в гостиной Бон-Берри. Конечно, телефоны ещё не являли собою обыденность в таких скромных домашних кварталах, как Риверберн, но у бабушки и дедушки Бон-Берри в доме даже не имелось печатной машинки, а вместо неё красовались старые гусиные перья, фарфоровые чернильницы и пергаменты, свернутые в свитки в шкафчике. Мебель и сервиз казались антиквариатом лишь для молодых гостей: для Бон-Берри же это было самой что ни на есть драгоценностью, памятью и достоянием. С тех пор как их семейство поселилось в этих местах, сменяющиеся поколения жильцов Риверберн относились к ним неизменно с милостью и почтением. Но, увы, всем было известно о том, насколько Бон-Берри одиноки в своём чудесном доме, куда уже давно не ступала нога ни единого их родственника.

Кучер высадил Бруфорда и Габри как раз возле калитки этого дома. Прежде, чем Габри успел бы что-то спросить, Бруфорд изволил объясниться.

— Собственно, вот мы и приехали туда, куда я хотел тебя отвезти, — едва сойдя с кареты, осведомил он своего попутчика, стараясь использовать бодрящий тон. — Это дом семьи Бон-Берри, прекраснейших госпожи и господина, которых я знаю уже очень давно. Я рассказал им о тебе, и они решили пригласить нас в гости. Сегодня мы почаёвничаем у них.

— Эти люди знают, что я северянин? — неожиданно спросил Габри.

— Думаю, что да. А что? Для тебя это проблема?

— Для меня нет. Но кто-то, бывает, не любит северян.

Бруфорд смерил Габри оценивающим взглядом. Почти совсем незаметно в выражении лица мальчика проскользнула тень неуверенности или даже волнения, столь непривычного для него. Бруфорду захотелось как-нибудь его утешить.

— Не переживай. Этот период человеческой нетерпимости уже давно закончился; полагаю, ещё даже до того, как тебя забрали с севера. С тех пор предрассудки почти бесследно ушли в прошлое. Приличные люди не питают никаких предубеждений к другим народам — а мы как раз идём к таким людям, очень приличным. Я думаю, будь ты даже с Луны, им было бы всё равно. — Бруфорд старался выглядеть беспечно-шутливым и заканчивать свои предложения так, чтобы после них не возникало недомолвок и, тем более, лишних вопросов, но Габри обладал способностью вводить Бруфорда в растерянность одними лишь своими короткими допытывающими продолжениями, превращающими разговор в опрос.

— Но лейтенант Никола мне так говорил, — продолжал настаивать Габри. — Он говорил, что я на юге «не в выигрышном положении».

В памяти живо возник образ того молодого грубого мужчины в погонах лейтенанта, который вечно придирался к маленькому северному солдату, взятому под опеку его отцом. Никола хмурился и ругался даже со своими товарищами на корабле, не говоря уже о людях, априори не сыскавших в его душе расположения, каким был для него и Габри. Бруфорд помнил, какое влияние Никола оказывал на мальчишку, и тихо негодовал на этот счёт. Всё ещё.

— Забудь его слова, — вразумительно сказал он. — Сколько себя помню, отпрыск Марчинелли всегда был человеком с ледяным сердцем, всегда был ожесточен. Он мог наговорить тебе много грубых вещей, и ты, наверное, ко всем из них прислушивался, а это зря. Одно лишь пустословие.

— Он и сам относился к северянам нехорошо, — припомнил Габри. — По крайней мере, раньше.

— Знаю. Но затем он всё же повзрослел и отрёкся от своих черно-белых суждений. — Бруфорд вновь решил смягчить разговор, приняв беспечное выражение и сведя всё в шутку. — Кроме того, мы с ним оба были знакомы с одним весьма-а-а-а приятным северянином. Он был неразговорчивым, но очень надёжным, он со стольким нам помог! Конечно, поладить с ним было сложно, но это бессмысленно вменять ему в вину, ведь он ещё слишком юн и только познаёт этот мир, глядя на него с вышины своих пяти футов. В этом деле его лишь надо слегка подтолкнуть, — потрепав пятифутового Габри по голове, с подчеркнутой иносказательностью произнёс Бруфорд. Габри же, обделенный смекалкой в вопросах, касающихся намёков, только ответил:

— Главное, что вы ему доверяете. — И этим он очень позабавил Бруфорда, который прошёл вперед, посмеиваясь себе под нос.

Вдвоём они прошли через увитую отцветающими ароматными розами кованую калитку, причём Габри плёлся позади Бруфорда, словно его дворецкий, и поднялись по деревянным ступенькам к парадной двери дома.

Глава 3

Бруфорд позвонил в серебряный колокольчик, оповещая хозяев о прибытии красивым, тонким звоном, подобным звучанию новогодних бубенцов. Спустя несколько мгновений дверь открылась, и хозяйка предстала перед своими гостями. Бабушка Бон-Берри, одетая в лиловое шерстяное платье с гранатовой брошью, приколотой к воротнику, вышла встретить Бруфорда и Габри, которых по-видимому ждала сегодня весь день.

— Сударыня, добрый день! Вот и мы. — С вежливой улыбкой Бруфорд поклонился ей и краем глаза заметил, что Габри всё ещё стоял подле него, совершенно скованный. Его пришлось мягко подтолкнуть. — Габри, познакомься. Это госпожа Бон-Берри. Кхм… где твои манеры? Поклонись.

Тогда Габри не преминул также поклониться.

— Здравствуйте, — склоняясь, без единого намёка на улыбку поздоровался он.

— Здравствуй, — ласковым старческим голосом поприветствовала его и госпожа Бон-Берри, также слегка склонив голову. Она говорила медленно, с расстановкой и мелодичностью. — Рада вас видеть вместе с господином Бруфордом. Мы вас ждали. Думали, придёте уже к вечеру, а там уже и ужинать пора. Но вы успели, и как раз чайник только вот-вот закипел… что же я вам рассказываю, проходите скорей. Голодные, наверное, с дороги.

— Пожалуй, что слегка, — дружелюбно отвечал Бруфорд, проходя за госпожой в прихожую и ведя за собою Габри.

В прихожей Бруфорд повесил на крючок шляпу и, взяв чемодан Габри, поставил его у шкафа. Сразу затем, ведомые госпожой Бон-Берри, они прошли в гостиную.

В гостиной, как и предполагалось, встречалось много изящного антиквариата на разных полках и за стеклянными дверцами резного серванта, больше всего привлекающего внимание хранящимися внутри подсвечниками, фарфоровым чайным сервизом, хрустальными фужерами и покрытыми шёлком ларцами. Во всю стену стояли напольные часы с ажурными стрелками и створкой для кукушки. Габри оглядывался, прислушиваясь к мерному ходу часов и нерешительно проходя к столу по поскрипывающему полу, застеленному узорчатым шерстяным ковром, стелющимся прямиком до камина.

Как и у любого благородного грандсбургского дома, в гостиной Бон-Берри имелось пианино, на котором, вероятно, никто не играл, поскольку было оно лишь уставлено цветами и книгами. Когда Бруфорд и Габри дошли до накрытого кружевной скатертью стола, Хьюберт Бон-Берри, седобородый дедушка, гораздо более скромный, чем своя жена и даже чем Бруфорд, поднялся со своего кресла, чтобы встретить гостей. Он, чуть заикаясь, лишь указал подрагивающей рукой на изящный диван напротив него за столом и сказал: «П-присаживайтесь». Словно в дом прибыли два знатных джентльмена, он был одет в парадное: в старомодный костюм и рубашку с белым воротничком. Прежде чем сесть за стол, Бруфорд успел сердечно пожать руку господину Бон-Берри, а Габри тем временем только молча осматривал дом, блуждая взглядом по полкам.

Тёплый пар от закипевшего чайника уже перешёл из кухни в гостиную. Вернувшись с кухни, госпожа Бон-Берри принесла горячий чайник и поставила его на стол, в середину, потеснив высокий кофейник, заполненный холодным молоком, и пока ещё закупоренный гранёный графин с душистым клюквенным морсом. На подставке возвышался пышный большой торт, со всех сторон обставленный розовыми блюдцами и чашками с золотистыми каёмками, предоставленными для каждого за столом. В тонких вазах стояли изысканные садовые розы, горделиво глядящие вверх. Из остальных угощений имелись: засахаренные дольки домашнего мармелада с начинкой из джема, маленькие аппетитные бутерброды из поджаристых гренок на нижней полке этажерки, шоколадные печенья — на верхней. В отдельной чашке лежало сливочное масло, к которому прилагались свежие нарезные бисквиты и вазочка с ягодным вареньем.

Для начала, само собой разумеется, каждому из гостей хозяйка изволила налить в чашку горячего чая и предложить к нему молока. Как только началось время чаепития, завязалась и беседа, в которой участвовали, так или иначе, только двое: Бруфорд и госпожа Бон-Берри. Как и Габри, господин Бон-Берри особой словоохотливости так и не проявил. В молчании он выпил три чашки чая подряд, наблюдая за супругой и господином Бруфордом, которые вскоре принялись любезно беседовать.

— Когда вы ехали на поезде, не проезжали ли Браунстон? Как там нынче обстоят дела? Я читала в газете, что вход в столицу обнесли стенами, а у городских врат поставили пропускной пункт… — Госпожа Бон-Берри задала тон светской беседе обсуждением относительно недавних новостей в Каене, но лишь тех, которые не ранили бы никого из собеседников и не омрачили бы весь последующий разговор. Придерживаясь беспристрастия во всех вопросах, Бруфорд рассказывал и о том, как «дела нынче обстоят» в Браунстоне, действительно закрепощенном стенами, в Розенвилле, несильно тронутом войной, и других местах, о нынешнем состоянии которых он ещё не успел осведомиться. Как военный, он должен был не просто знать обо всех изменениях и особенностях мирового порядка, но и всецело волноваться и склоняться к определённым соображением на этот счёт. Однако, как и прежде, так и теперь, по окончании войны мужчина предпочёл сокрыть многие из своих взглядов за прочной завесой вежливости, любезности и миролюбивого невмешательства. Госпожа Бон-Берри придерживалась того же мнения и мягко принимала ответы Бруфорда, не принуждая его к большим разъяснениям. Но в кое-чём она всё же проявила свою напористость: едва Бруфорд успевал насладиться одной чашкой чая и полакомиться бисквитом с маслом и вареньем, она тотчас же предлагала ему новое угощение и доливала ему горячий душистый напиток. Так, за беседой Бруфорд и не заметил, как принуждён был выпить около трёх чашек чая, отведать пару бокалов клюквенного морса и побаловать себя ещё небольшим количеством разнообразных десертов, хотя он совершенно этого не планировал.

Габри же, напротив, за всё время, пока Бруфорд беседовал с хозяевами, так и не дотронулся ни до единого угощения и не проронил ни единого слова. Он оставался сидеть, ссутулившись, и безучастно бродил взглядом по гостиной. Часто его взгляд приковывался к торту, торжественно стоящему прямо перед его лицом. Торт был искусно слеплен из нежных бисквитных коржей с воздушными сливками и начинён ароматным пюре из вишнёвых ягод. На взбитых сливках, покрывающих собою последний корж, красовались вдобавок спелые багряные вишенки, политые чем-то липким и блестящим, вроде карамельного сиропа. Увидев взгляд Габри, господин Бон-Берри дрожащими руками отрезал кусочек торта и положил его на тарелку, а тарелку любезнейше предложил юному гостю.

— Попробуй-попробуй, эт-то наш, г-грандсбургский торт.

Габри несколько растерялся, но принял угощение.

— Спасибо, — поблагодарил он, после чего взял чайную ложку и, ещё немного помедлив, нерешительно отломил кусочек от торта. Бруфорд краем глаза понаблюдал за тем, как он ест. Осторожно и помаленьку. Казалось, мальчик замечал, что на него все смотрят, оттого становился ещё более осторожным, будто намеренно старался померкнуть до состояния неприметной тени. Бруфорд знал, насколько бдительным приходилось быть такому, как Габри, среди других солдат на севере, поэтому не удивлялся его поведению за столом. Он лишь постарался обеспечить Габри удобство и, дабы отвести от него внимание хозяев, развлекал пожилую пару другими разговорами. У него это получилось.

Но вскоре, в течение беседы, госпожа Бон-Берри вновь заметила, что Габри, угостившись тортом, снова сидит, не подавая голоса и всё так же не прикасаясь к десертам. Сладкие ароматы роз, сливочного крема и бисквитов, перемежённые с лёгкой кислинкой от ягод и травяным запахом чая, оплетали гостиную, точно ангельские духи, но госпожа Бон-Берри только вопрошала, обращаясь к Габри, который беспокоил её своей отстранённостью:

— Почему ты ничего больше не ешь? Возьми ещё хотя бы печенье.

Габри поднял на неё глаза и невинно спросил:

— Ещё что-то можно?

— Конечно, — убедительно ответила Бон-Берри. — Это всё для тебя.

Тогда он взял одно шоколадное печенье, надломил его и осторожно вкусил. Казалось, ему понравилось. Сразу после этого с повторного дозволения хозяйки мальчик попробовал клюквенного морса и дольку обсыпанного сахаром розового мармелада. Госпожа Бон-Берри выглядела довольной, когда наблюдала за тем, как приподнимались его брови и едва заметно блестели глаза, когда он пробовал сладости. Потеплев, госпожа Бон-Берри вернулась к беседе с мужем и Бруфордом совершенно удовлетворённая.

Но следом разговор зашёл о самом Бруфорде и нечаянно коснулся его семейной жизни, в частности, Фэй. О ней он старался лишний раз не упоминать и всё же в одночасье вспомнил о супруге, после этого сразу же об этом пожалев. Когда её имя прозвучало, госпожа Бруфорд поникла, а господин Бон-Берри насупился от печали.

— Я слышал п-про вашу супругу, — обращаясь к Бруфорду, говорил он. — Я с-сожалею о вашей утрате.

Бруфорд вздохнул и опустил голову, постаравшись улыбнуться вежливо.

— Спасибо. Но с тех пор прошло уже много времени. — «С тех пор, — хотел бы добавить Бруфорд, — пришлось ещё со многими попрощаться».

— Да, извините. Г-грета, налей ещё чаю господину Бруфорду.

Госпожа Бон-Берри встала и подлила ещё напитка в чашку Бруфорда.

— Благодарю вас, — кивнул мужчина.

Отказаться не было никакой возможности, и Бруфорд смирился с тем, что чай был его лучшим оберегом против застенчивости. И не только для него. Гораздо приятнее вести беседу за чаепитием, когда после смущающего разговора всегда можно сказать: «Может быть, вы хотите ещё чашечку?»

За чаем и сладостями госпожа и господин Бон-Берри вместе с Бруфордом сменили несколько тем разговора. Они успели поговорить про местные новости Риверберна — о недавно открывшейся лавке шарлот-лийских шелков, о праздновании священного дня в церкви и воскресной школе, о том, как дивно растут хризантемы в этом году; обсудить кинотеатр в Хэмфилде, который собрал вокруг себя всю шумиху среди молодёжи; Молочную реку, всё ещё тёплую даже в конце августа; и тех известных писателей, что основали в Розенвилле, родине классической прозы, новый в этом веку литературный клуб. Когда речь зашла о литературе, госпожа Бон-Берри погрузилась в прекрасные воспоминания о романах, прочитанных ещё в молодости и любимых ею до сих пор, а господин Бон-Берри, судя по всему, улучил подходящий момент, чтобы наконец попробовать вовлечь в беседу и юного гостя, всё ещё молча глядящего в сторону. Он обратился к нему чуть рассеянно:

— Г-габри, а какие книги тебе н-нравятся? Ты же л-любишь читать?

— Я? — Он, видно, не ожидал, что его о чём-либо спросят. — Я редко читаю.

— Но ведь что-то же т-тебе нравится из книг?

Габри равнодушно пожал плечами.

— Не знаю. Я любил только сказки. — После недолго раздумья мальчик ещё добавил: — Раньше я часто слушал и читал сказки Кристофера Флоуренса. Мне нравилась «Дух лесных фей». И, может, «Мальчик и волшебный лист».

Упоминание этих историй чем-то тронуло госпожу Бон-Берри. Будто бы что-то для себя наконец поняв, она ахнула:

— Ах да, вот кого ты мне напоминаешь! Ты в самом деле похож на кое-кого. На мальчика Баса из сказки «Дух лесных фей», да и из всех сказок Флоуренса. Такой же худенький, кареглазый и светловолосый, с кудрями до плеч. Несколько лет назад я была в театре на спектакле, поставленном по сказочной пьесе Флоуренса, и был там такой красивый молодой актёр. Он исполнял роль мальчика…

Госпожа Бон-Берри продолжила рассказывать про спектакль и творчество данного сказочника, и Габри безмолвно, но внимательно её слушал. Это было тем малым, что смогло хоть слегка его увлечь. Должно быть, ему правда нравились сказки Кристофера Флоуренса.

Уже совсем скоро колокола на ривербернской церкви заиграли хорал и пробило три колокольных звона. Затем прозвучали маленькие колокола, оповещающие Риверберн, что уже наступило пять часов вечера. Дело близилось к осени, поэтому темнело уже рано, и с наступлением вечера госпожа Бон-Берри поднялась, чтобы зажечь свечи на столе и несколько ламп в углах гостиной для сохранения уютного полумрака. Вечера также стали гораздо прохладнее, поэтому господин Бон-Берри уже позаботился о том, чтобы зажечь камин. Потрескивая на дровах, огонёк теплился в очаге, и с тех пор, как он был зажжён, Габри всё украдкой на него смотрел, вглядываясь в мерно колышущиеся языки пламени. Мальчик бы, вероятно, продолжил смотреть на огонь ещё долго, если бы госпожа Бон-Берри вновь не обратилась к нему.

— Ты, должно быть, впервые в Кармоди, — мягко улыбаясь, сказала она. — Как тебе здесь?

— Я пока не знаю, — отвлёкшись от огонька в очаге, ответил Габри.

— Как это, не знаешь? Ведь ты видел некоторые здешние места, виды… Это, разумеется, лишь малая часть всего, чем располагает город, но всё ещё довольно показательная.

На это Габри ничего не ответил. За всё время беседы он отвечал на все вопросы предельно кратко и ёмко, ни к чему не выказывая никакого особо интереса, а иногда и вовсе замолкал, исчезая и растворяясь в обстановке гостиной. Госпожа Бон-Берри оставалась благосклонной и принимающей и никогда не торопила его с ответом.

— Ладно, должно быть, и вправду ещё не освоился. Для этого всегда нужно больше времени.

— Но сударыня, — вдруг возразил Габри, — я здесь ненадолго. Осваиваться мне без надобности.

Тогда же своё слово вставил Бруфорд, поняв, что беседа уходит в то самое русло, которое он пока что хотел бы избежать:

— И тем не менее не помешало бы. В конце концов, мы пока что здесь остаёмся. — Он старался быть осторожным и не делать резких заявлений, но Габри непонимающе взглянул на спутника и тем усложнил ему задачу.

— Но ведь не навсегда. Мы должны будем однажды уехать на север.

После этого Бруфорд встретился взглядами с госпожой и господином Бон-Берри и прочитал непонимание в их глазах. В глазах Хьюберта гость увидел даже скрытую претензию, обращенную к нему, гласящую лишь одно определённое, что Бруфорд и сам прекрасно понимал. Так или иначе, мужчина всё ещё не нашёл в себе достаточно смелости.

— Не забивай себе этим пока что голову, — только сказал он Габри.

И Габри, казалось, послушался. Он замолчал, вновь погрузившись в себя. Вдруг в полумраке вечера в глазах его что-то блеснуло. В них вдруг замерли слёзы. Они не стекли по его щекам и застыли в слабом блеске, но господин Бон-Берри непременно их заметил.

— Что с-стряслось? Почему ты плачешь? — забеспокоился он.

Габри выглядел совершенно холодно — даже когда капля слезы стекла с уголка его глаз, выражение лица оставалось неизменно бесстрастным.

— Я плачу? — даже задался вопросом парень. Только тогда он коснулся своих век и почувствовал следы влаги. Нисколько не смутившись, Габри достал из кармана платок и промочил глаза. — Нет, я не плачу по-настоящему. Врач сказал, после операции глаза просто могут немного слезиться.

— Тебе выписали какие-нибудь лекарства? — спросил господин Бон-Берри. — Хочешь, мы сходим и к-купим что-нибудь тебе? Если вдруг нужно.

— Нет. Спасибо. Вы не обязаны.

— Но, — начала, подбирая слова, госпожа Бон-Берри, — мы бы хотели позаботиться о тебе. Ты такой милый, но ещё такой неокрепший ребёнок. Тебе нужна забота и кров, под которым ты мог бы чувствовать себя спокойно. Мы можем тебе это дать.

— Не нужно. Большое спасибо, — повторял Габри.

Однако госпожа Бон-Берри, видно, всё же хотела донести до него свою мысль и хоть как-нибудь намекнуть на их с супругом предложение; она шла к этому мягкой поступью, крайне деликатно. В этом ей не было нужды стараться: от природы они с Хьюбертом обладали крайне мирным и деликатным характером. Бруфорд больше всего ценил в них тихое благородство души и считал, что пребывание рядом с такими людьми облагородит жизнь любого, даже самого несчастного страдальца. Поэтому мужчина изначально выбрал именно эту пару. И не прогадал: семья Бон-Берри имела в этом также большую нужду, и госпожа Бон-Берри наконец решила поведать об этом мальчику.

— Мы с дедушкой Хьюбертом уже слишком стары, и на этом свете у нас осталось не так много дел. Дети и внуки живут своей жизнью, мы — своей. В нашем доме хорошо и тепло, но очень одиноко, и кажется, что время бежит слишком быстро. Нам хотелось бы успеть сделать ещё хотя бы одно доброе дело, пока в нас ещё есть силы: того гляди и дома станет чуть радостнее. На склоне лет мы ещё хотели бы подарить кому-то свою заботу. Может быть, такому чудесному мальчику, как ты.

— Мне это не нужно. Я в этом просто не уверен. — Габри с невинным непониманием взглянул на Бруфорда. — Господин Бруфорд, что я должен сказать? Я совсем запутался. Разве мы не приехали просто в гости?

Бруфорд тяжело, но смиренно вздохнул. Второй раз он уже не смог бы увильнуть от этого разговора.

— Габри, — устало позвал он мальчика. — Пойдём выйдем в сад, поговорим.

Сумерки были сплошь налиты цветочными ароматами, а сад семьи Бон-Берри был тёмным, таинственным и очаровательным. Он был слегка затянут мягким туманом и окутан прохладой вечера, окрашенного в бледный алый, словно клюквенный морс, цвет от заходящего солнца, чьи лучи ещё мягко выглядывали из-за калитки и листьев дикого плюща. В прохладном воздухе плавали, медленно и лениво, опавшие листья; они бродили, слегка подгоняемые вечерним ветром, по мощёной садовой дорожке, мокрой от недавно пролившегося дождя. Запах влажных цветов окутал сад: здесь цвели и пышные хризантемы, и великолепные пунцовые бархатные розы, и пушистые астры, и изящные маленькие ростки душистого горошка, и мята, и скромные голубовато-сиреневые анютины глазки, в лепестках которых уже скопились жемчужины сверкающих рос. Бруфорд вдыхал свежий аромат сада и шёл впереди Габри, поглаживая бутоны распустившихся хризантем.

— Красивые цветы? — спрашивал он по пути.

— Наверное, — отвечал Габри. После этого и он, и Бруфорд снова замолчали. Бруфорд не решался, Габри не торопил. Но в конце концов напомнил о себе: — Господин Бруфорд, вы просто хотели показать мне цветы? Ну, они правда красивые. Только я не разбираюсь в этом.

Наивность Габри вызывала на лице Бруфорда слабую улыбку — искреннюю, но уже истощённую. За весь прошедший день мужчина слишком часто старался придерживаться любезной улыбки, поэтому он уже заставлял себя приподнимать уголки рта. Но как бы тяжко это ни было, он не мог без этого. Он также понимал, что избегать заведомо важной темы больше не выйдет, и, принимая на себя роль гонца с плохими вестями, каждое последующее слово медлительно вытягивал из груди.

— Думаю, тебе стоит здесь остаться, — сказал он. Вместе с Габри они остановились возле куста шиповника и встали друг напротив друга. — Я имею в виду, с господином и госпожой Бон-Берри. Я имею в виду, пожить с ними.

— Это пока у нас увольнение?

— Это настолько, насколько тебе самому захочется. Ты можешь остаться здесь как обычный житель Кармоди.

— Я не могу, — убеждённо отвечал Габри. — Мне надо будет вернуться на север. Капитан, должно быть, ещё не оправился от ран, значит, подполковник замещает его, а он не терпит, когда солдат нет на месте.

— Понимаешь ли, возвращаться нам нет толка. Представь, что была бы возможность абсолютно свободно жить здесь, в Кармоди, с семьёй Бон-Берри. Разве тебе бы не понравилось? Госпожа Бон-Берри готовит, как выяснилось, очень вкусные торты, что даже тебе по душе, в доме много комнат, и во всех очень уютно. Гораздо уютнее казарм.

Бруфорд не понимал, действительно ли повлияли на Габри эти слова? Ведь в конце концов мальчик замолчал, как будто в этом молчании он решился что-то для себя обдумать. Словно он до чего-то догадывался. Но к сожалению, не до того, до чего было нужно.

— Это что, из-за глаз? — помолчав, затем предположил он. В его тоне чувствовалось едва уловимое разочарование, обращенное к самому себе. — Вы боитесь, что теперь я не смогу быть со всеми? Или что, я не смогу справиться? Не переживайте, со мной уже всё в порядке. Я смогу снова вернуться на север.

— Нет, Габри, — ледяным тоном отрезал Бруфорд. Как сам Бруфорд, так и Габри не ожидали от него такой переменчивости. Воистину, взгляд мужчины в тумане сумерек потяжелел, посуровел, и сам он вдруг стал куда более серьёзным. — Ты больше не вернёшься туда.

— Но…

— Война закончилась.

Бледное лицо Габри будто бы ещё сильнее побледнело, потеряв обычное выражение спокойного равнодушия. В течение одной безмолвной минуты на нём сменялись эмоции: сомнение, растерянность и только затем — в почти хорошо сдерживаемое и подавляемое волнение. Подрагивающими пальцами обеих рук Габри потянулся к векам, чтобы их протереть. Его глаза, по-видимому, снова заслезились. Он протёр их и посмотрел на Бруфорда встревоженно.

— Это правда? — спросил он.

— Да.

— Но разве такое могло быть?

— Всё уже решено. Мне… — Слова «Мне жаль» так и напрашивались на ум, но Бруфорд не смел сказать их и до сих пор не мог понять, почему именно они так и пытаются слететь с его уст. Счастья от данного известия никто не получил. Напротив, Габри выглядел угнетённым и поражённым.

Тело мальчика проняла дрожь. Во взгляде, мутном и потупившемся, застыла тяжёлая задумчивость. Габри весь осел; у него опустились плечи, как если бы ему их на них сильно сдавили. Он долго молчал. Ему сказали, что война, на котор